— Он понравился тебе? — Фабрис подозрительно напоминал человека, который не слышал меня и не слушал. — Почти такой же длинноволосый, как ты, тоже юный, очень смазливый…
— Хочешь поцеловаться? — перебил я. — Первый раз всё-таки, мандраж. Поцелуй меня на удачу? У меня скромная роль твоего гитарного дублёра, но я хочу, чтоб всё прошло великолепно. Или хотя бы сносно. Фаби.
— Нет! Я кончусь на месте, если сделаю это, — он отшатнулся от меня со страхом, написанным поперёк покрытой блёстками физиономии. — Я не смогу играть.
— Но ты и так регулярно лапаешь меня, — я удивился, и неприятно. — Полапай ртом? Мы провели от двадцати до пятидесяти минут, втиснувшись вдвоём в душевую кабинку в Париже. Ты вежливо не потрогал самые торчащие мои… э-э, уши. Но ты мог. И определённо не умер бы от этого.
— Я так сильно хочу, что у меня мозги перегрелись и дымятся, я точно сдохну, меня на части разорвёт, — простонал он и добавил что-то ещё по-итальянски, судя по интонациям — крепкое ругательство. — И Виктор меня убьёт за нечаянный саботаж.
— Во-первых, к моменту претензий от Виктора ты и так уже будешь мёртв, — подсказал я с чарующей улыбкой юного садиста, взял ситуацию в свои руки и придвинул его обратно к себе. — Во-вторых, невелика потеря. Я же твой дублёр. Я подменю, выступление продолжится.
— А Эша потом тоже поцелуешь?
— Придурок горячий средиземноморский! — упрекнул я, потеряв терпение, и насильно полез целоваться. Я тоже поступаю как придурок, но Фабрис десять раз выбесил необоснованной ревностью. Дурацкая итальянская мыльная опера! Лучше бы к Эмили додумался ревновать!
Но до такого неслыханного безобразия додуматься ухитрился только Дарин, который восхитительно умел хранить секреты и, кажется, ловил кайф, что вокруг меня они множатся и множатся, а он их без труда разгадывает и владеет безраздельно, посмеиваясь над менее наблюдательными коллегами. Он непринужденно оторвал меня от переставшего дышать Фабриса, промокнул нам губы и заново подрисовал помаду. Я смотрел на него во все глаза, мои мозги не отказывали и не дымили, но в них замыкались тонкие провода — на одной чрезвычайно смелой и опрометчивой мысли.
Что если я признаюсь? Моя душа скинет многотонный груз. Я продолжу хранить миллионы тайн, и лишь одна ненавистна мне так, что снова хочется вскрыться.
— Извини меня, Фаби, — вымолвил я второпях не очень искренне. — За придурка. Надеюсь, это было не противно. Иди… я догоню.
Рот Фабриса хранил молчание. И следы моих страстных зубов. С ним я ощущал химию, которой и в помине не нашлось в объятьях Эмили. Он злится или умирает в экстазе?
Он на автопилоте поправил висящую через плечо гитару и исчез за занавесом.
Ну, по крайней мере, он выжил. А если нет, то пусть его остывающий труп сыграет со мной синхронно и слаженно, надоело переживать за чужие растревоженные чувства.
Дарин, не будь дурак, ждал. Мы последние, мы наедине, но у нас секунд восемь, от силы десять. Что я могу сказать за это время?
— Я оборотень, — усталые пальцы разбинтованы, я поднёс их к прекрасному, но опять до отказа забитому кокаином носу, чтобы близорукий Йевонде рассмотрел впритык: пластины ногтей, их материал, то, как растёт кожа вокруг, размер клеток, всё. Я вскрылся.
— Я так и знал, что ты особенный, — с фирменной, дошедшей до абсурда невозмутимостью ответил Дарин. — Спрячь. И никому не показывай. Мне тоже не поверят, если я скажу, что однажды ты летал на драконе.
— Э-это было вчера! — я поперхнулся. — Я не совсем летал, но он поймал меня, когда я… падал. И он не то чтобы принял обличье дракона…
— Замолчи, или нас упрячут в сумасшедший дом. Но если у меня есть прикрытие в виде колумбийского «снега», то твои россказни посчитают необоснованным взрывом фантазии и назначат пятьсот врачебных консультаций, тестов и психиатрических экспертиз.
— Но ты мне веришь? Правда веришь?
— Конечно верю.
— Почему?!
— Да как ты не понял? Встречался я с ним неоднократно. Он объединил нас под флагом хорошей музыки и психотропных веществ. Он приходит ко всем, кто на него похож — к отбитым от реальности, кайфующим, но не пропащим, с искрой внутри. Он спасает нас, не давая негативным эффектам наркотиков взять верх. Он огромный, но шустрый, скрывается вне поля зрения, и если бы я проговорился, его приняли бы за моего воображаемого друга детства, а меня отправили бы на принудительное лечение. Но я здоров. Просто, хм, восприимчив. К паре ненормальных.
— Господи, ты видел! Видел этого… «дракона», — я был потрясён, как… как…
— Пора, народ нас требует. Коротенький финальный саундчек, подключение к нижним и верхним динамикам, строгое напутствие Виктора. Поправь микрофон, кнопки mute и unmute на пульте сбоку справа, а пульт вынут из твоего заднего кармана и закреплён на штанах, не упади и не смахни его нечаянно. Удачи, маленький зверь, — он ласково сжал мою ладонь и довел до сцены — в темень, где еле-еле угадывались контуры проводов на полу.
Овации в третий раз за вечер прогремели и стихли. Раздавались лишь отдельные хлопки и одобрительные выкрики, пока Эш пускал на синтезаторе интро, тихое, но быстро нарастающее. Я вцепился в Gibson мёртвой хваткой, заставляя себя не зажмуриваться в ужасе, а прожекторы проворачивались вокруг своей оси и заново загорались, сначала зелёные, потом синие, и наконец белые, ярко осветившие Dope Stars Inc и меня — перед более чем тысячью возбуждённо замерших людей.
*
Интро перешло во вступление песни Multiplatform Paradise, Фабрис выкрикнул в зал что-то весёлое и заводное и предложил вскинуть всем присутствующим руки повыше. Три имевшихся гитариста и один басист разом вдарили по струнам, звук обрушился ниагарским водопадом, а голова Мануэля закружилась как никогда прежде. Но он не терял сознание, не грохался со сцены, не спотыкался и не норовил скатиться кубарем в зрительский зал. Он прогнозировал свой провал ещё дюжиной способов, но они не сбылись. Он играл, играл синхронно с Нотте — и именно это от него и требовалось.
Сет-лист для него приклеили под ближайшим прожектором, помимо названий песен там было указано и время исполнения каждой, и длительность интервалов между, запутаться и испортить что-либо не представлялось возможным. Ману играл, его голова успокаивалась, в глазах не троилось и даже не двоилось. Виктор через раз фальшивил и потел, но это не имело значения, потому что музыка лилась ровно, как вода в душевой по запотевшему стеклу, толпа собравшихся фанатов казалась надёжно спрятанной за этим стеклом, далёкой и безопасной.
Ману играл самозабвенно. Покачивался в ритме, тело соблазнительно изгибалось, иногда почти ложась на сцену, волосы взлетали вверх золотистым облаком. Раз, два, раз, два, раз, точнее и ровнее, чем метроном. С лица не сходила сосредоточенность, и пугающая, и завораживающая. Прижать звукосниматели. Убрать ногу с педали дисторшн. Подпрыгнуть. Крутануться вокруг своей оси — аккуратно, не запутываясь в гитарный кабель. И пальцы как продолжение струн, зачем их чувствовать, если чувствовать нужно одну лишь музыку…
Фабрис играл рядом, не сводя с него глаз, не отходя ни на шаг. Напуган и заворожён. Иногда они, меняя положение на сцене вокруг Виктора, вставали впритирку, бедро к бедру, дека к деке. Пальцы Ману не могло отвлечь ничто, хотя шея сворачивала голову к партнёру, тогда напряжённые взгляды встречались — до следующего прыжка и смены позиции.
Рот одного продолжал хранить мокрый поцелуй другого. Ману в ярости умудрился слизать с Фабриса стойкую сценическую помаду, напав с остервенением, буквально крадя и пожирая, сначала верхнюю губу, потом нижнюю, и ещё горячее и похабнее это смотрелось со стороны. Настолько грубое обхождение позволялось любовникам… то есть не меньше, чем любовникам. Не друзьям.
Фабрис переживал об этом. Чувствовал во рту привкус крови, но играл отменно.
Ману ни о чём не переживал, ни о чём думал. Он упивался Rebel Riot. Песня в рейтинге DSI была его любимой из-за необычной плотности и агрессии искажённого перегруженного звука, тяжёлого как нигде. Он играл бы её вечно. Она была экватором концерта, седьмой в сет-листе, подчеркнутая красным маркером.
