— И что ты скажешь теперь, Ману?

— Да, заменит. И нет, не заменит. Я не переставал болеть сильными и красивыми голосами, кроме чистой музыки я заимел и слова. Голую музыку хотелось одеть в эти слова. Но сам я ощущал себя немым, таким, которого никто не услышит, даже если я заору что есть мочи, во всё горло. До сих пор ощущаю.

— Но ты нашёл голос? Если не в себе, то в ком-то другом.

— Нашёл. С этим всё не так просто… И я скучаю по играм. И по переодеваниям.

— Что?

— А что? — я прикусил язык. До чего же глупо я проговорился. — В персонажей манги. Может, тебе это знакомо, называется косплеем. Парик, антураж, макияж, если нужно, всякие накладные штуки, зубы или уши, иногда носы, но главное — это одежда. Шить её сложно, долго и дорого, специальные одноразовые костюмы, знаешь, как взятые напрокат, потому что… ну не будешь ты разгуливать по городу в доспехах самурая или средневековом платье в пол и ярко-красном плаще.

— То есть ты кроссдрессер? Женские персонажи аниме изображал тоже? И бельишко примерял? Белое, с оборочками, японские девочки только его и носят.

Я видел, к чему он клонит. Видел, что уши Фабриса с нами, внимательные и ревнивые. Я стыдился, но сам точно не знал, чего именно стыжусь. Я был похож на девушку больше, чем на парня, при этом я вовсе не тяготел к строго женской одежде, мне нравилось переодевание как таковое, процесс превращения в сказочного персонажа. Я не желал быть собой, я бы навечно остался в каком-нибудь образе, нажал бы на кнопку «сохранить».

Я не копался в себе на щекотливые темы, времени не хватало, да и компьютер я давненько не включал. Но я знал и помнил, кем хотел стать, мой идеальный образ — напарника, друга и помощника для Кристофа Эскофье, серийного убийцы, хладнокровного и острого на язык, талисмана game-студии «Прометей», персонажа, тащившего на себе всю франшизу «Assimilation Mortelle». Он завалил в постель каждую встреченную по сюжету женщину, экран гас, когда это происходило, а я мучился, потому что хотел видеть… и хотел оказаться на их месте. И никакого напарника у Эскофье не было и быть не могло. Он работал один, воевал против всего мира, который породил его по ошибке, вследствие катастрофы и чудовищной случайности, он ненавидел и стремился уничтожить всю планету, с ним боролись, он был неоднозначно плохим, но всё же плохим — а я болел за него. Я разделил бы с ним ненависть и жажду разрушений. А в итоге… не пришлось.

Кристоф растворился в серости выключенного экрана монитора, Кристоф был симпатичным мужчиной, трёхмерным и довольно детально прорисованным, но всё равно плоским и выдуманным. Он сослужил мне службу, он больше не был нужен.

Когда появился реальный убийца.

Не серийный маньяк-убийца. Не вшивый наёмник-солдат удачи. И не ошибка в ходе научного эксперимента. Наоборот. В мир пришло идеальное зло, тщательно и любовно прописанное с охренительной мотивацией, неразрывно сплетённое с историей мира, зло библейское, что в особенности красиво… и регулярно умирающее от скуки, о чём я успел проболтаться в одной из песен. Почему так? Да потому что оно настоящее. И сила его тоже неподдельна. А настоящий куцый мир не предлагает для ежедневного прохождения сложные уровни с интересными монстрами и финальным «боссом» в конце. Вот и получается, что зло скучает и ищет развлечений. Оно знает сокрушительную силу своих кулаков — когда для изощрённого убийства хватит и мизинца — и не применяет их против ползающих под его ногами червяков. А когда не с кем драться, что ещё остается делать? Я разгадал его. Я должен быть счастлив. Наверное.

Я пытаюсь не погибнуть в нём (стадии собственной смерти сложно поддаются протоколированию). Пытаюсь прекратить восхищаться (для этого мне нужно полностью заткнуться, потому что плевки и негатив всё равно его прославляют). Пытаюсь назвать моральным уродом (и это самый лёгкий пункт моего плана). Пытаюсь убежать (один раз три шага за ворота, не понравилось, больше не хочу). И что? Я преуспел? Нихуя.

Я для него пишу самую лучшую музыку. Я для него сегодня выйду на сцену с тобой, Эш. Я прошёл долгий-предолгий путь до пластикового чемодана из-под звуковой аппаратуры, на котором покоится мой зад за кулисами Ирвинг-Плаза, и толкнул меня на этот путь — он. Эш… признания жмут, давят, выжигают мне грудную клетку, я так хочу выложить всё как на духу, до последней строчки нытья о несправедливости. Но не могу. Мой внутренний монолог глуп и бессмыслен, закончится ничем. Потому что он не придёт. Я шёл сюда впустую, старался впустую. Нечего сотрясать воздух жалобами.

— Ману? Я смутил тебя? Ты здесь? Ау. О чём ты задумался?

— О… — я выдавил улыбочку, не зная, как долго Эш зовёт меня. — О чём мы говорили?

— Платья, женские трусики.

— А, — больше меня нельзя смутить. Косплей — невинная забава из моего вчерашнего прошлого. — Да, носил. Кроме трусов. К счастью, мой брат — прирождённый модельер, он помог мне с кроссдрессингом, сам о том не подозревая. Он не шил и не кроил, но он рисовал головокружительные наряды, круче, чем те, что я находил на страницах манги. Я тихонько крал и копировал рисунки, и относил куда надо. Кое-что подшил и подрезал сам, не безрукий, кое-что мать помогла и её швейная машинка.

— Ого. Твой брат выучился впоследствии на дизайнера и кутюрье?

— Не-е-ет, что ты. Он слишком крутой и пафосный гений, чтобы заниматься сторонней ерундой.

— Мадонна миа, да кто же он?

Не мадонна, а чёрт, чёрт бы меня побрал. Ну не умею вовремя прикусить язык. Наша двойственная сущность строжайше охраняется, но об ELSSAD общественности известно, как и об отдельных выдающихся личностях корпорации. Ксавьер был одной из них. Необязательно, что конкретно эти парни, далекие от IT и тяжёлой машинной индустрии, о нём слышали, но итальянцы не в меру общительны, сарафанное радио мигом запустится, фамилии сопоставят — и прости-прощай мой статус будущей рок-звезды. Я превращусь в брата Того Самого Санктери. Нет, нет, в жопу.

— Это долгая история, Эш. Давай после концерта вернёмся к ней. Я всё ещё иногда переодеваюсь в красивые многослойные шмоточки из дорогого шёлка или сатина. Но музыка — главная страсть моей жизни. Я не Виктор, я боюсь зарекаться, вдруг я брошу однажды то, что сейчас так люблю. Но я бы хотел, чтоб меня похоронили с гитарой. Серьёзно. Или сожгли дотла вместе с ней, а прах высыпали в Саргассово море.

— М-м, — Рекси переглянулся с Фабрисом. — Не знаю, что там себе думает Виктор, но я бы тебя не отпустил, когда тур завершится. В готической тусовке Рима хватало фриков, но фриками они были внешне, уродовавшими себе тела и лица в угоду эпатажа и повышения самооценки. То, чем они есть снаружи, ты носишь внутри. Без обид, это комплимент, я считаю тебя неимоверным. Симпатичный белый паренёк — не в белом офисном воротничке, не на футбольном поле и не на подиуме. Что с тобой не так, Ману?

— Всё. Всё со мной не так, — просто ответил я и предложил им пройти ближе к сцене. — Давайте, собирайтесь. Где инструменты? Я не Виктор, чтоб командовать, но «Бёздеи» своё отпели, скоро наш выход.

— Я должен был умереть от заикания из-за постоянных упоминаний в вашей болтовне, — отозвался Вик и тепло потрепал меня по голове. — Действительно, раскомандовался тут самый маленький и наглый. А свою «летающую пятёрку» не забыл в мусорке?

— Не забыл, — я подумал, что, в сущности, делал то же, что и он с Марком Мэдхани — говорил о личном, о семье. С потенциальным другом. Мы стихийно разбились на две с половиной группки по интересам (где инертной половиной был Дарин, наслаждавшийся обществом себя любимого и наркотиков).

Вытащив гитару из нашей общей кучи барахла, я ощутил на левом бедре, на задней (и очень беззащитной) его поверхности, большую ревнивую руку.

— Ты мог рассказывать всё мне, а не Эшу, — со свистом выдохнул Фабрис, но промахнулся с моим ухом, взяв выше. — Я хотел узнать тебя получше, я, не он. Так почему он? Почему не я?

— Ты же рядом сидел. Каждое моё слово ловил. Я открылся вам обоим, но не выдавая тебя и твою повышенную заинтересованность, лопух. Не засветился с каким-то особым предпочтением.