Клочком магии Хейзан отодвинул плотную штору и чуть слышно спрыгнул на ковер.
Он оказался в маленькой, но богато обставленной спальне в багровых тонах. Кровать, занавешенная тонким балдахином на опорах красного дерева, была пуста. Некоторые из ящиков стола с вырезанным на них узором диковинных цветов были выдвинуты; в них желтели какие-то бумаги. В свете красных свечей, на диване, рассчитанном на двух собеседников, что сидели бы друг напротив друга, расположился Крайво Фийян, одетый в точности как на званом вечере Йохонта и с таким видом, словно ожидал давнего друга.
— Должно быть, веринцы решили, что, раз женщине не удалось меня соблазнить, следует прислать мужчину? — зевнул он.
— Что? — не понял Хейзан.
— Значит, они не настолько глупы, и вы явились меня убить.
Крайво манерным жестом указал на второе место в метре от себя:
— Садитесь, что стоять в дверях… точнее, в окне. И снимите, пожалуйста, сапоги и плащ, это ковер работы мастеров Иттльверинга, которых уже нет в живых.
Хейзан решительно прошествовал через комнату, стряхивая грязь прямо на ковер, и сел на край дивана, облокотившись на колени.
— Придется создавать средоточие и чистить его самому, — вздохнул Фийян.
— Значит, будешь отбиваться, — констатировал Хейзан, все еще несколько сбитый с толку тем, что Крайво ждал его.
— Любой человек, которого хотят убить, будет отбиваться — если он не Этелька, конечно, — развел руками кэанец. — Но я не хотел бы обострять ситуацию так скоро. Возможно, нам лучше вначале поговорить?
У Хейзана чесались руки поскорее избавиться от этого павлина, но другая часть его души шепнула, что предварительно унизить его было бы приятнее.
— Допустим, — произнес он. — Почему вас так интересует биография Имрея?
— Вы заочно ошиблись: мне совершенно плевать на Имрея и его преступления, — сверкнул зелеными глазами Крайво. — Мне интересна лишь моя теория, которая подтвердилась. Не все из них имеют такое обыкновение.
— Так вы теоретик? — саркастически ответил Хейзан.
— Прославленный, — Фийян будто бы не заметил его вызывающего тона. — Несмотря на то, что никто за пределами нашего скромного круга не знает моего имени, его знает Кэана, и этого достаточно, чтобы она — как бы выразиться — транслировала мои идеи другим ее приверженцам.
— Это еще одна ваша теория? — догадался Хейзан.
— Верно. Кэана умеет принимать ответные дары, хотя маги не балуют ее своей щедростью.
Хейзан приподнял брови, вспомнив Ринелда. Неожиданное сходство оголтелого кэанца и не менее фанатичного гилантийца…
— Вы взаправду считаете, что у Сущности есть личность в привычном нам понимании, способная на благодарность?
— Я этого не говорил, — Крайво вскинул голову и бережно заправил упавшую на лицо золотистую прядь. Кажется, безупречный пробор интересовал кэанца больше, чем что бы то ни было, включая его теории. — Кэана не испытывает ничего, но отзывается на те ментальные единицы, что действительно имеют значение. Это естественный ход вещей, такой же, как путешествие солнца по небосклону, и существует он потому, что является правильным.
— И как же это проверить? — поймал его на очевидном Хейзан.
— Мне не нужно проверять то, что я вижу во всем, — медленно покачал головой Крайво. — Но если вы так жаждете убедиться, предлагаю вам открыть знаменитый философский труд Асверти “О великом лесе”.
Фийян встал и подошел к книжному шкафу, повернувшись к Хейзану спиной; вот он, шанс пронзить его магическим лезвием, но Хейзану было любопытно, какие еще аргументы приведет кэанец.
— Глава четвертая, “О пустоте леса”. “Древа, о которых шла речь прежде во второй главе, являются необходимым допущением для существования пустоты леса. Всей своей многообразной сущностью они вбирают пустоту в себя, трансформируя ее в другую ипостась пустоты, которую мы назовем внутренней пустотой древ. Если мы обратимся к такой науке как ботаника, например, в изложении Кивариуса, то узнаем о том, что деревья проводят соки по маленьким трубочкам, тянущимся от кроны к корням и обратно. Пренебрегая основным наполнением дерева и заменяя его на внутреннюю пустоту, мы, тем не менее, не лишаем древ этих трубочек, перемещающих в нашем случае энергию, в особенности ментальную. Так создается ноосфера, представляя собой не внешнюю оболочку Универсума, как пишут философы-ноотерики, но внутреннее строение двух слоев пустоты.” — Закрыв книгу, Крайво произнес: — Как видите, дорога, по которой движется энергия — двухсторонняя, а значит, Кэана способна на ответ.
— В вашей теории есть несколько изъянов, — Хейзан склонил голову набок, припоминая все, что читал в юности об Асверти, его последователях и противниках. — Первая — дальше Асверти пишет о том, что речь идет не о магии, потому что упомянутая им энергия минует людей и Просторы в целом. Возможно, в вашем распоряжении вариант книги, составленный до появления гилантийцев, которое произошло как раз на закате жизни Асверти и заставило философа переписать некоторые главы. Вторая…
— Практика Гиланты является осквернением магии, а не обменом энергией, — прервал его Крайво.
— …вторая, — упорно продолжал Хейзан, — вы утверждаете, что именно ваше поклонение Кэане вызывает ответную реакцию, в то время как Асверти умалчивает о каких-либо необходимых влияних. В его изложении это, как вы и сказали, естественный ход вещей, а значит, все кэанцы так или иначе обмениваются друг с другом информацией о себе, а не только вы. Третья — асвертинец Леут, называющий магов межевыми столбами между Сущностью и Просторами, уточняет, что магия метафорически выжигает все на своем пути, поэтому обратной дороги нет… но, конечно же, вы не примете его во внимание, потому что он гилантиец. Но я знаю его отлично, потому что обитаю там, где когда-то жил он.
Крайво сложил руки на груди. Хейзан поднялся на ноги.
— Я не веринец, — сказал он, призывая Гиланту. — Черт с ними. Черт с вами.
И прежде, чем Крайво успел коснуться защитного амулета на шее — голубой камень пошло выделялся на фоне бордового одеяния, — Хейзан дернул рукой, и из горла кэанца брызнула кровь.
Крайво осел на ковер, мучительно отхаркиваясь и тщетно пытаясь что-то прохрипеть. Хейзан схватил бумагу из ящика и вытер ею багряные капли, попавшие на плащ, после чего задул свечи, спустился по лестнице, не беспокоясь о звуке шагов — чем быстрее мертвого хозяина обнаружат слуги, тем лучше, — и вышел через парадную дверь.
========== Часть 3: Пожары | Куплет третий ==========
Рохелин сидела на подоконнике рядом с букетиком сухих цветов, наблюдая за тем, как стекают по окну капли дождя, и заламывая пальцы.
Хейзан как-то, в ответ на ее вопрос, почему именно Хефсбор, рассказал Рохелин о Ларде и Наузе и о своем косвенном участии в убийстве их друга. Рохелин была уверена, что это не первое убийство, которому поспособствовал маг, и, как теперь оказалось, не последнее.
У нее не было четких моральных убеждений, и она воздерживалась от суждений о том, что правильно совершать, а что нет, поскольку знала, что все в мире относительно. Этот моральный нейтралитет спасал ее душу от лишних угрызений совести; конечно, она никого не убивала, но всегда прятала в сапожке короткий кинжал, да и в странствии случалось… разное. Чаще всего она просто сбегала.
Даже сейчас Рохелин угнетало простое знание о том, что на соседней улице живет кэанец, который может ей помочь. Чувство, примолкшее на какое-то время, теперь одолевало ее с новой силой — стоило ей вспомнить про леса, реки и заброшенные деревни. Рохелин любила останавливаться в чьем-нибудь бывшем жилище, изучая запылившиеся, изъеденные червем книги, сдувая паутину со ставен и разглядывая обветшалую мебель. Она чувствовала присутствие прежних жильцов, могла представить, кем они были и чем дышали, но вместе с тем оставалась в драгоценном одиночестве.
В отношениях с людьми она держала такой же нейтралитет, как и в моральных вопросах. Она не противилась сближению с кем-то, но не привязывалась до одурения — поэтому была уверена, что с легкостью расстанется с Хейзаном, когда настанет время.
