Смерзлись и души тех, кто оставался в живых — очевидно, ненадолго. Над поселением висел нескончаемый плач, аккомпанементом ему был кашель из-за дыма костров, а ночью поднимался волчий вой — было вопросом времени, когда звери придут кормиться человечиной.

После того, как умерли еще четверо, в том числе дочь вождя, молитвы перешли в ненависть и отчаяние.

Кто-то клялся, кто-то просто шептал впотьмах, что идол оставил их, что человек белой бороды не придет, что он возненавидел людей и тем же ему следует ответить. Истуканов разрубали топором на части и жгли. Карнемфинни наблюдал с замиранием сердца, как чернеет и превращается в уголь кусок головы Ройонсарминкайаны, даруя так необходимое людям тепло.

Однажды Карнемфинни услышал во сне, будто кто-то его зовет, но, стоило ему проснуться, зов оказался совершенно настоящим — и исходил снаружи, словно пробираясь под плотно запертыми дверьми и заколоченными окнами. Не обращая внимания на часового и его возгласы “Стой! Не вздумай!”, Карнемфинни, повинуясь некому шестому чувству, вышел на улицу — и едва не ослеп.

Разгорался рассвет, ярче, чем ему когда-либо приходилось видеть, многократно отражаясь от кипенно-белого снега, что полнился искрами и полыхал, точно пламя лесного пожара. Стояла звенящая, невозможная тишина; просто кощунство нарушать такую, но этот зов…

Был выше.

Исполинского роста человек, закутанный в меха, стоял посреди сугробов; его белая борода клубилась завитками, испаряющимися, точно свет на поверхности воды, а ледяные голубые глаза смотрели из-под бровей сурово и непоколебимо.

— Ройонсарминкайана… — ошеломленно выдохнул Карнемфинни.

— Китвенсарминкайана, — глубоким, полногрудым голосом произнес идол; “человек снежной бороды”, это означало, и тогда Карнемфинни понял, что снежная буря была не проклятием, но благословлением.

Он сделал несколько шагов с хрустом не менее священным, чем былая тишина, но идол поднял могучую руку, показывая человеку его место. Карнемфинни спешно склонил голову — и услышал, как за его спиной выходят наружу другие, привлеченные тем, что непогода закончилась.

— Ройонсарминкайана! — раздались голоса.

Но прежде, чем Карнемфинни или сам идол поправили их, люди наперебой закричали:

— Ты пришел, чтобы растопить снега?!

— Предатель!

— Убийца!

— За что ты уничтожил нас?!

Карнемфинни поднял голову и прочел на лице Китвенсарминкайаны ярость.

— Глупцы, — пророкотал идол и исчез, оставив на своем месте облако снежной пыли. Когда оно улеглось, люди увидели серый камень в человеческий рост, на котором была нарисована красная, словно закатный свет, змея, закрученная в причудливый символ и кусающая себя за хвост.

Долгие дни шли пересуды, что это значит; вождь, которого вынесли на руках, охрипшим голосом провозгласил, что на камне изображен язык пламени, и лишь огонь теперь поможет человеческой расе спастись; другие утверждали, что камень следует расколоть, но ни у кого это так и не получилось; третьи видели в алой змее загадку и высказывали самые фантастические предположения, ни одно из которых не имело смысла. Один Карнемфинни был печален и все чаще уходил в лес на охоту, чтобы отвлечься от внутренней пустоты, которая сломила его дух с исчезновением Китвенсарминкайаны.

Однажды вечером Карнемфинни возвращался с полным силком хилых куропаток и, в очередной раз взглянув на камень со змеей, тяжело вздохнул. Взгляд его тут поймал странный блеск, и Карнемфинни, поддавшись внезапному желанию, подошел к камню, коснулся рисунка — и сразу отдернул руку, ибо под его оставшимися пальцами поверхность камня пошла рябью.

Бросив улов, Карнемфинни ринулся к дому — и столкнулся с плачущей женщиной:

— Вождь умер, — всхлипнула она.

Выйдя наружу вслед за умоляющим Карнемфинни, люди встали полукругом у камня и ахнули: змея исчезла, а передняя часть его превратилась в кристально чистое зеркало.

— Это значит, — тихо произнес Карнемфинни, будущий вождь своего клана, — что змеей, кусающей себя за хвост, все это время были мы.

— И все же ты думаешь, что во времена, когда произошло оледенение, люди жили в домах, а не в пещерах, и могли связно разговаривать? — скептически вопросил Эолас. Приставленный к нему вместо Парлитоу Ледниорарри, что сидел рядом с пленником на высокой лавке тюрьмы Фикесаллерамника и болтал ногами, только отмахнулся:

— Это мифология, господин Эолас.

— Почему ты называешь это мифологией, а не верованиями, Леднио?

Юноша заговорщически улыбнулся:

— Потому что в разговоре с вами я могу себе это позволить.

Дирдамлуино неслышно, словно тень, ступал по мягкому, рассыпчатому снегу сухого дня. Одетый полностью в черное, он сливался с кустарником, и мог не искать подветренной стороны, поскольку над миром стояла абсолютная тишина. В такой день никто иной не решился бы отправиться в лес, ибо любой шорох спугнет добычу, и охотники возвратятся ни с чем; но только не Дирдамлуино.

Внимательные глаза различили еле заметное движение между деревьев. Олень — белый, точно снег, по которому он ступал. Дирдамлуино натянул лук, целясь оленю точно в сердце, чтобы не сбежал.

Но за мгновение до того, как Дирдамлуино спустил тетиву, раздался глухой вой, и олень метнулся в сторону. Стрела, со свистом покрыв расстояние в несколько десятков метров, вонзилась в дерево; Дирдамлуино тихо выругался. Волки за последнее время озверели пуще прежнего, и Дирдамлуино не хотелось натолкнуться на смертельно опасную стаю, поэтому он убрал лук за спину и вознамерился двинуться в обратный путь. Но глупый олень, ошалело перескочив через заросли, бросился прямо на охотника. Тот едва успел увернуться, свалившись в сугроб, и когда, отплевываясь от снега, приподнялся на локтях, услышал напряженное рычание.

Семь или восемь — Дирдамлуино не так уж хорошо умел считать, да и сердце колотилось как бешеное — волков пронеслись мимо, за исключением двух замыкающих, что заприметили новую добычу и остановились. Дирдамлуино медленно поднялся на ноги; столь же медленно волки зашагали к нему, оскалившись. Давно ли звери в лесу стали такими тощими?

Дирдамлуино достал лук, и безупречная реакция спасла охотника — поначалу. Волк прыгнул, и в тот же миг Дирдамлуино пустил стрелу, которая прошила зверя насквозь, и он упал замертво. Второй волк заскулил и бросился бежать; Дирдамлуино стер со лба выступивший пот.

Однако стая не собиралась отпускать просто так человека из плоти и крови.

Дирдамлуино сам не понял, как оказался окружен. Волки щерили окровавленные зубы — должно быть, завалили-таки оленя и теперь взялись за вторую цель. Которая им же и подарила еще одну порцию мяса, ибо мертвого сородича оголодавшие волки точно так же сожрут.

Тем не менее, сдаваться Дирдамлуино не собирался. Оскалился в ответ и одной стрелой пронзил двоих; и то, и другое было ошибкой, ибо волки набросились тут же. Раздался омерзительный звук разрываемой плоти, а боль была настолько зверской, что глаза до слепоты захлестнуло алым.

— Дирдамлуино!.. — послышался из-за пелены чей-то голос, последний отблеск уходящего мира перед тем, как охотник рухнул в темноту.

— Дирдамлуино?

Охотник приоткрыл глаза и застонал; боль плескалась во всем теле, точно горящая смола.

— Живо-ой, — протянула лекарка, хлопнув шмат мази на щеку Дирдамлуино, так что тот стиснул зубы. — Я думала, не выживешь.

— Пить, — прошептал Дирдамлуино одними губами. Лекарка немедля подсунула ему шерстяной бурдюк; от запаха волчьей шкуры охотника замутило. Перед глазами замелькали расцвеченные алым картины произошедшего, и Дирдамлуино хотел вцепиться в постель, но отчего-то получилось сделать это только одной рукой. Потом пришло осознание.

— Где… — прохрипел он.

— А нигде, — тяжело вздохнула лекарка. — Нету у тебя теперь руки, друг мой. Отгрызли подчистую.