И, о боги, она вернулась не одна! Тайвин не мог поверить своим глазам — время повернулось вспять — рядом с ним был снова его Джейме. Чем яснее он видел его будущее, тем больше вопросов рождалось о его прошлом. С кем и где была всё это время его блудная жена? Кто воспитывал его сына? Отчего он так плохо говорит, путает слова и то и дело с опаской посматривает на мать? В эти мгновения у Тайвина чесались руки схватить Арью за плечи и вытрясти из неё настоящее признание, а не всю ту ложь, что она ему наплела. Но он этого не сделал. Он принял решение, и оно окончательное. Она уйдёт. Уйдёт в Молчаливые сёстры — другого пути нет. И ему плевать, что об этом скажет Нед Старк и все остальные. Тот, кто предал единожды, предаст снова. Предателю не место в его жизни, под его крышей, в его постели. Он выбирает Маргери. И Рикарда. У него есть сын, есть наследник и есть женщина, удовлетворяющая его насущные потребности.
«Пекло!» — Тайвин что есть сил сжал кулаки. Маргери только что ушла от него. Она сама явилась, сама себя предложила — он не возражал. Проворные губы и руки его леди-жены коснулись его лица, пробежали по камзолу, добрались до бриджей. Он никогда не позволял себе этого за работой. Но в этот раз не оттолкнул. Ему было нужно. Нужно с тех пор, как Арья вернулась. Маргери распустила шнуровку, добралась до его вялого члена, усердно принявшись теребить его и лизать. Тайвин, скривившись смотрел на каштановые волны волос его очередной жены, подрагивавшие между его ног. Зря. Всё зря. Ему нужны не те руки, не тот рот, не те губы. Арья… Прикрыв глаза, он представил серые глаза, вытянутое лицо, родинку под левой лопаткой… Его член уловив новые образы, радостно подпрыгнул и встал в стойку… Излившись в глотку своей очередной жены, Тайвин благодарственно провёл большим пальцем по её скуле, сухо кивнул, привёл себя в порядок и пожелал «доброго дня»…
Арья… Когда-то он простил ей то, как они поженились. Потом, после очередного прегрешения стоившего жизни их неродившемуся дитя, дозволил остаться частью его жизни. Её затянувшееся выздоровление дало ему время на осмысление того, что случилось и на принятие решения. Он решил оставить всё, как есть — дать ей ещё один шанс. О, как тяжело ему далось тогда воздержание. Он и не думал, что снова может превратиться в похотливого юнца. Вкусив в Утёсе Кастерли её прелести по настоящему, он возжелал их вновь. Он ждал того дня, когда Тамерлан скажет, что близость не будет для Арьи опасной. Мейстер твердил об угрозе возможной беременности, как и лунного чая, для здоровья и жизни его жены, а Тайвин сжимал челюсти, глядя на то, как она порхала меж клумб с совершенно здоровым видом и «предвкушал» очередную ночь с кулаком на члене вместо женского лона. Он смотрел на неё, а она, повернув тёмную головку, взирала на него, со смесью неверия, надежды, ожидания и дерзости во взгляде. Он многое бы дал, лишь бы узнать, что за мысли бродили за высоким лбом женщины-ребёнка, от чего её губы красила шаловливая улыбка, а от чего в серых глазах мгновенно рождалась буря. В итоге он узнал — она планировала побег. И вот она вернулась. В стальном взгляде больше не было ни нежности, ни шалости, ни дерзости. Лишь остервенелая ярость волка. Он смотрел на чёткий, словно вырезанный искусным скульптором рот, на высокую, увеличившуюся после родов грудь, на тонкую талию, на утратившие угловатость бёдра, и его член начинал жить собственной жизнью, требуя только её. Всё вернулось на круги своя. Ложась в постель он думал о долгах и кредитах, а перед его глазами стояла она. Он закрывал глаза, а там была она. Он засыпал, и тогда уже она оставалась с ним до утра. Сколько раз за эти дни он хотел послать всё в пекло, ввалиться к ней покои и предъявить свои права на неё. На её тело. Но он этого не сделал. Она предала его. Она предала его доверие, и ей отныне не было места в его жизни…
Очередной бокал был осушён до дна. И очередной налит вновь.
Арья… Заскрежетав зубами, он вспомнил тот, последний вечер. Их танец. Их поцелуй. Её взгляд. Тайвин никогда не жаловался на неумение разбираться в людях, и тогда готов был поклясться, что в её глазах светилось желание быть вместе, быть рядом. Что страсть поцелуя не была наигранной, как и нежность. Она была слишком непохожа на других, слишком не искушена в кокетстве и интригах, чтобы всё это было обманом. И он, дурак, принял всё за чистую монету. Но всё это было ложью. Игрой. На неё смотрели многие, но она вела себя так, словно ничего не замечала. Ей приписывали связь с Робертом, но Тайвин знал, что это не так. Она была дочерью друга Роберта, а он для неё другом отца, и видела она в нём только друга отца. Но, может, кто-то всё-таки был? Ведь просто так не сбегают бросая всё и всех… Должно быть, где-то глубоко, очень глубоко внутри, его разум замечал предвестники того, что должно было случиться. Что-то, что сильно ранит его, иначе откуда те странные сны на грани яви, что преследовали его всю ту ночь? Эйерис и Джоанна. Её зелёное нефритовое платье. Её волосы. От чего-то чёрные волосы. Как у Арьи. И Эйерис, невероятно толстый Эйерис с чёрной бородой Роберта. Он сжимает в своих объятиях его юную кузину с тёмными, чужими волосами. Целует её. Она что-то говорит ему. Они далеко, отсюда не разобрать. Но Тайвин всё видит и не может ничего сделать — ведь Эйерис, толстый Эйерис уже король, а Джоанна пока ещё не жена ему. А потом Тайвин неожиданно оказывается у себя в покоях. Он видит себя в зеркало. Он взрослый мужчина. Когда он успел повзрослеть? Значит, и Джоанна уже не «всего лишь кузина». Он зол. Рука сама тянется к вину. Бокал. Ещё один. И ещё. Его Джоанна, как она могла?! Стоило о ней подумать и открывается дверь, и входит она — его душа, его жизнь, его всё. В покоях сумрачно. Из-за темноты ничего не разглядеть, кроме её нефритового платья и жемчуга. Его Джо так любит жемчуг. Он не видит её лица, но знает его до мелочей. Ему незачем смотреть на неё, чтобы видеть. Он и так знает. Тем более, он ничего не увидит — тьма поглощает всё. Даже её золотые волосы становятся чёрными. Но он знает — это его жена, и он вправе задать вопрос. И он его задаёт. Джоанна гневается. Он не любит, когда она в гневе. Тайвин опять виноват, раз прогневал свою кузину. Но на этот раз виноват не он, а она и Эйерис. И он ей это говорит — про короля и неё, свою жену. Её упорство злит его ещё больше. Он никогда на неё так не злился. Но они всё равно помирятся. Помирятся в постели. Так было, есть и будет. Только отчего всё так странно? Её золотые волосы. Они золотые. И глаза зелёные. И в тот же миг они тёмные, а глаза — серые. Он знает эти глаза. Это не Джоанна. Но кто ещё это может быть? Он зол. Он сдерживается. Всё плывёт. Свет слепит. На свечи невозможно смотреть. Всё качается и плывёт, как на палубе корабля. Всё размыто. Он почти не видит ничего. Он протягивает руку и хватает Джоанну. Она здесь! Он держит её изо всех сил. Он никогда и ни за что её не отпустит. Она обижена. Она вырывается. Хочет уйти, убежать. Глупая! Они вместе навсегда, и только смерть разлучит их. Он не отпустит её ни за что. Он прижимает её к себе, что есть сил — чтобы не потерять, чтобы сохранить. Для себя. Только для себя. Он несёт её на супружеское ложе, ибо только там ей и место. Свечи светят ему в спину, и глазам уже не больно. Он прозрел. Почти прозрел. Он узнаёт кровать, он узнаёт нефритовое платье Джоанны, которая посмела на себя надеть какая-то женщина. Он хватает воровку, тянет, не давая той ускользнуть. И тут же, опомнившись, понимает, что перед ним та, что нужна ему больше всего. Он силится вспомнить её имя и не помнит. Но он знает — это она. Но ему нужна только Джо. Значит, это она, это Джоанна. Просто от чего-то другая. Ну и пусть. Её кожа белее, руки тоньше и волосы у неё тёмные. Отчего они тёмные? Значит, она так захотела. Она лежит, уткнувшись лицом подушку. Он тянется к ней рукой, касается шеи. Артерия бьётся ровно и сильно. Она притворяется спящей. Она недовольна. Он обидел её. Она хочет его проучить. Пьяно усмехаясь, Тайвин спускает штаны, его член уже готов. Его Джоанна с тёмными кудрями хочет чтобы он перед ней извинился? Он это сделает. Сделает… Сделает… Сделает… С трудом прорываясь в неожиданно сухое лоно, он двигается в ней всё быстрее и быстрее, склоняется, припадая губами к шее, шепчет в тёмные волосы: «Прости меня… Прости… Люблю… ».
