— Это ведь ты меня бросил. Предал. Ты привёл меня в клан, чтобы твоя бабка разделалась со мной. Я чудом выжил. И не хотел больше тебя видеть, потому что ты поступил как трус. Не решился убить сам и сплавил сумасшедшей старухе… Хотя сквозь сон я слышал, как ты обещал мне, что не оставишь одного, никому не отдашь, — не справляюсь со злыми слезами в собственном голосе. — Что мне было делать, Сатору?
Смотрю на алую точку тлеющей сигареты, она выглядит одним из огоньков ночного города. Не могу заставить себя повернуть голову к Годжо, поэтому рассказываю всё ветру и дыму.
— Мне было очень погано. Я вдруг остался совсем один. Не знал, куда бежать и что делать. Новая техника помогла мне создать пару удачных иллюзий — благодаря им я сумел улететь за границу. Каждый мой грёбаный день стал кошмаром. Постоянно везде искал твои глаза. Ненавидел себя за это, но искал. Хотелось, чтобы как в сказке — ты вдруг спускаешься с неба: с извинениями и готовностью исправить ошибки. Но жизнь быстро выбила из меня веру в чудеса. Приходилось охотиться на других шаманов; я всегда удивлялся, почему, если мне сложно смотреть на умирающих незнакомцев, ты с такой лёгкостью предал и убил меня?
Основаниями запястий стираю с щёк слёзы. Воняет жжёными волосами: я случайно задел макушку сигаретой. Присутствие Годжо даже не ощущается; может, он исчез, поняв, о каких вещах я собираюсь говорить. Но меня уже не остановить: слова льются, будто из расколотого кувшина.
— Я думал, что, вернувшись сюда, чтобы помочь сосуду Сукуны, ничего уже не почувствую. Все бабочки давно должны были сдохнуть. Но когда я смотрю на тебя — сгораю от ненависти. И кажется, — мой голос падает, становясь почти неразличимым из-за вибрации басов внутри здания и шума города внизу, — больше всех я ненавижу себя за то, что не был рядом с тобой эти десять лет… Я до сих пор тебя люблю.
***
Все вещи Ригарда, включая меч, остались в школе, поэтому ему не составило труда вернуться туда, распознав нужный проход в барьере Тенгена.
У Ригарда в руках двенадцать пальцев Сукуны — их собрали японские проклятые духи. Отдали и сказали скормить Итадори Юджи все разом. Так, по их словам, получится пробудить Нами, которая всё ещё спит внутри Каина.
Ригард не любит вникать в чужие сложные планы и никогда не придумывает собственные. Ещё до появления в Швеции кудрявого пацана он просто исполнял приказы, которые ему отдавало неведомое и недосягаемое начальство. Ригард брал заказы на чёрном рынке, но при этом главной своей работой считал служение организации, объединившей духов и мастеров проклятий. Он, как и остальные там, желал приблизить новый век оккультизма, избавиться от людей и мягкотелых магов.
Пять лет назад Ригарду приказали найти двадцатитрёхлетнего колдуна-японца, сбежавшего из своей страны в Швецию. Позже, отыскав того в одном из портовых городов, он получил более детальные инструкции: сблизиться, втереться в доверие, следить за ним, пока не получит новые распоряжения. Спать с Каином — личная инициатива Ригарда. Ему даже стал нравиться этот дикий зверёк — забавный и дерзкий. Но больше всего прельщала тьма, таящаяся в нём. Каин стал первым за тысячу лет шаманом, которому оказалось по силам сдерживать древнего демона. Хоть парень и говорил о том, что победил проклятие внутри себя — Ригард не верил. Будь это так, организация не заинтересовалась бы им.
Ещё один посланник появился внезапно: сказал подсунуть парню информацию о сосуде Сукуны и отправиться с ним в Токио, а ещё оставил контакты сильных проклятий в Японии. Дальше с Ригардом общались двое: черноволосый буддистский монах и безумный парень, с ног до головы покрытый швами. Последний сегодня утром убедился лично: душа Призрачной Королевы Нами всё ещё жива внутри Каина. Он же помог Ригарду быстро залатать раны, передал ему артефакты и отправил обратно на территорию школы. План работает как часы.
Ригард идёт по коридору, перекидывая пальцы из одной руки в другую. Нужно дождаться, пока крысёныш со своим парнем-фокусником вернётся, а потом запихнуть в Итадори проклятые останки Сукуны.
========== Всепроникающее страдание ==========
Десять лет назад.
Казуки долго бродил по тёмной равнине и думал о том, сколько же времени ему удалось выиграть. Он смирился с тем, что эта пустая и холодная гладь, где невозможно отличить землю от неба, — вечное пристанище его умершей души. Нода хотел бы сесть и закрыть глаза, замерев навеки в неподвижной позе. Но терзающая, беспощадная мысль гнала его вперёд: хватило ли Годжо времени на то, чтобы убежать?
Казуки с ужасом и отвращением понял, что ему плевать на весь мир, на самого себя — только бы Сатору скрылся от пробудившегося проклятия.
Когда сквозь тёмные волны, наполняющие пространство, голос Годжо долетел до Казуки — он разрыдался от облегчения. И тихий шёпот подтверждал не только то, что Сатору жив, но и то, что не умер и сам Нода. Иногда скулящий, иногда надрывно бодрый, голос умолял Казуки очнуться, клялся никогда не оставлять, оберегать от всех и вся.
И Нода снова думал не о победе над проклятием, а о том, сколько же времени он может попытаться выгадать ещё. Он рвал телом пелену чёрного света, стараясь найти на равнине хоть что-то кроме пустоты. Казуки стал упорным и ожесточённым, пропуская сквозь пальцы тёмный песок. Ему нужно ещё немного: забрать тело хоть на сколько-нибудь, чтобы успеть утешить Годжо и попросить жить без оглядки на прошлое. Последним желанием загадать смерть от его рук.
Поэтому Казуки шёл не разбирая дороги, повторяя бесконечной вереницей: «Ещё хотя бы десять минут, час, месяц, год, пять, десять…». Это стало его гимном, который давал силы отвоёвывать у мрака очертания тела, перебирать ногами, впиваться глазами в клубы чёрного песка. Нода проклинал тьму и умолял её.
Теперь — Казуки не знает, сколько времени прошло — он по инерции в бреду твердит собственное заклинание, уже почти утратив веру в то, что когда-нибудь сможет выбраться. Но мысль о том, что он не успел попрощаться с Сатору, не даёт покоя сведённым от усталости конечностям — Казуки уже не идёт, а ползёт, цепляясь пальцами за песок.
Вдруг — он сначала отказывается в это верить — впереди открывается портал из пламени и белого света. Казуки выталкивает своё тело, чувствуя, как оно по мере падения становится всё больше похожим на душу, занимающую положенное место.
Нода видит перед собой неприятно яркие после пустоты огоньки свеч, выставленные по периметру зала с высоким потолком. Посредине сидит старая женщина, спрятанная в одежды, как улитка в панцирь. Казуки недоверчиво жмурится, подозревая очередную проделку своего сознания и магии древнего духа. Но видение не пропадает: тени беспокойно пляшут на красных стенах, глаза женщины белые и пустые.
Казуки кажется, что комната заканчивается за его спиной, а огни свечей практически касаются кожи, иначе откуда взяться такому жару? Нода разворачивается.
Сатору.
Прямо за спиной стоит Сатору Годжо — целый и невредимый. Нода забывает все вопросы, которые терзают его, он вдыхает полную грудь ароматного воздуха и шмыгает носом от счастья. Уже тянется с объятиями. Но Шестиглазый неподвижен и холоден. Взгляд воткнут в старуху, замершую на полу.
— Он привёл тебя сюда, чтобы мы — заклинатели клана Годжо — убили, — дребезжащий голос отлетает от стен, устремляясь к центру зала.
Нода ждёт, что сейчас Сатору выдаст одну из своих гениальнейших и глупейших выдумок одновременно — подхватит его, помашет бабке ручкой и дёрнет за какой-нибудь канат, спущенный с вертолёта над крышей. Потушит свечи и под растерянные вопли старухи сбежит вместе с Казуки. Да хоть слона уронит на этот дурацкий зал. Очевидно же, что это уловка Шестиглазого: он просит семью помочь Ноде, а потом обводит их вокруг пальца, как заправский плут.
И Казуки улыбается, готовясь к очередному безумству. Но Сатору даже не поднимает на него глаз. Он — каменное изваяние.
— Эй, пойдём отсюда быстрее, со мной уже всё хорошо, — дёргает его за рукав Казуки; это не смешно, нужно срочно выбираться.
