Поначалу Никита дивился столь активным погружением Искандера в политическую сатиру, потом привык.
– Ну и зачем это тебе, Муха? – спросил он как-то Искандера.
– Нет худшей злонамеренной глупости и греха правителя, чем потворство оного умножать несправедливость на земле, унижая свой народ, – заявил он. – Я зерцало предпоставляю ему. Ему и его режиму! Ему, "употребившему во зло на престолах свое могутство". Пусть знает, сука: "чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй".
– Не, ну тогда давай уж поточнее, друг мой, профессор элоквенции, ты наш: "с тризевной и лаей", – Никита улыбнулся, и желая сбить его пафос, спросил: «Ну и какая же ты из Евменид? Алекто, небось?»
– Мужик я, Никитка, мужик! Радищев. Понял, да? – Искандер рассмеялся.
Помимо набросков к карикатурам, Никита обнаружил ещё и кучу бумаг с печатным текстом. Но просмотреть их он не успел.
Ожил его смартфон, лежавший на торпеде машины в ожидании звонка от любимой женщины. Никита обрадовался: с фотографии на экране улыбалась ему Айкерим.
– Не извиняйся, пожалуйста. Я тебя буду ждать, сколько потребуется, родная, – сказал Никита Айкерим, прежде чем она что-либо произнесла.
– Это ты меня прости, Ники, – ответила она. Её голос показался ему усталым. – Я не смогу сегодня прийти.
– Что случилось? – встревожился Никита. Он отключил громкую связь и приложил смартфон к уху.
– Всё нормально, просто я останусь сегодня с родителями.
– Ты… сказала им? – ему не хотелось об этом спрашивать, но он не удержался.
– Нет, пока. Не волнуйся – скажу. Прости, я не могу долго говорить. Завтра созвонимся.
Никита расстроился. Именно сегодня ему очень не хотелось оставаться в одиночестве. Неделю назад они договорились, что Айкерим наконец познакомит со своими родителями Никиту. Он сделал ей предложение, но она, согласившись сразу же, попросила его тем не менее погодить чуток, пока не расскажет об их отношениях родителям: всё-таки, Никита – русский.
«Не сказала, – подумал с горечью Байков. – Не сказала. Второй раз».
Никита сунул смартфон в карман.
«Раз так, побуду ещё в обществе Искандера, – решил он. – И надо бы, кстати, перекусить. С утра во рту маковой росинки не было».
Никита вспомнил людей, которые пришли на поминки лишь за тем, чтобы поесть. А ему тогда кусок в горло не лез.
«В кафешку пойду, "Николь", – решил Никита. – Там и продолжу читать. Только вот папка неудобная и смешная».
Он достал ещё одну, чёрную, кожаную, которую Байков предусмотрительно спрятал под водительским сидением, чтобы не оставлять её в машине на виду и не искушать каких-нибудь несознательных граждан, что всегда не прочь позариться на чужое добро. В ней Никита хранил копии рабочих документов по делу, которое успешно завершил вчера. И заработал семьдесят пять тысяч сомов. Чёрная папка, подарок Айкерим, всегда приносила ему удачу. Он переложил пачку документов в красную папку. Искандеровы же бумаги вложил в чёрную, прихватив их фиксатором, – удобнее читать будет. Прочитанное можно вкладывать в специальный кармашек, чтобы не мешали. Он всегда так делал – привычка. Подумал секунду, прятать ли красную папку. Решил – не стоит. Сзади стекла тонированные – не увидят. Завязал тесёмки бантиком и бросил её на заднее сиденье.
Машину оставил за квартал на платной стоянке у сквера – ближе к кафе не подобраться. Его видавшая виды «Мазда» моргнула габаритными огнями и задремала. Сразу расплатиться за парковку не удалось – не нашлось подходящей купюры.
В кафе он выбрал столик у окна. Иногда приятно, подперев рукой подбородок, уставиться в окно и без единой мысли в голове наблюдать уличную жизнь, воображая, что глядишь в аквариум, где вместо рыбок, снуют куда-то по своим делам люди. Заказал у вежливой официантки лагман, котлету по-киевски, кофе и пару лепёшек. Попросил, чтобы подали сначала второе блюдо, и раскрыл чёрную папку.
Никита уже успел заметить, что искандеровы бумаги расположены в определенном тематическом порядке, и каждая часть отделялась цветным картоном из школьного набора для уроков труда в младших классах. Неслыханная для Искандера метода и новация, ведь в его бумагах всегда царил творческий беспорядок. Фиолетовым картоном отделялись листы, исписанные рукой Искандера в зеркальном отображении; под красным была большая стопка набросков к карикатурам, эскизы и рисунки; под жёлтым – его литературные потуги, около сотни страниц (интересно будет прочесть). Была еще «синяя» часть бумаг, объёмом поменьше и «зелёная» – видимо, то, что принято называть «разное». Он решил начать с «синей», тем более что это, похоже, была официальная корреспонденция. Письма, написанные рукой Искандера, и распечатки с подколотыми степлером конвертами и отрывными талонами под регистрационными номерами красноречиво говорили о том, что это переписка с аппаратом председателя горисполкома, городским управлением культуры и архивами, прокуратурой, консерваторией и даже с музеем национальных музыкальных инструментов. Собственно, Никита был в курсе этой эпистолярной истории Искандера. Пару раз он консультировал его по юридической стороне вопроса. Помнится, речь шла о сохранности музейного фонда и государственном реестре культурных ценностей. История пустячная, но Искандера она зацепила тогда серьёзно. Как-то летом он зашел в музей и увидел, что в экспозиционной витрине отсутствует домбра Абая8, пожалуй, один из самых знаменитых экспонатов коллекции музыкальных инструментов. Поинтересовавшись у администрации музея, выяснил, что раритет изъяли для съёмок телепередачи, которая происходила в одном из музейных залов, закрытого для посещения по этому случаю. Почему это так возмутило Искандера, Никита мог только догадываться, но тот разразился нешуточной перепиской с государственными учреждениями. Вникать в это Никите особо не хотелось, но было любопытно взглянуть на то, какие навыки в использовании официально-делового стиля имелись у друга. Некоторые пассажи были вполне приемлемыми и для «стряпчего»:
«В связи с вашим очевидным безразличием к судьбе раритетов, имеющих непреходящее значение для казахского народа, а именно домбры великого Абая, а также в связи с моей гражданской обязанностью как физического лица, в соответствии с законом Республики Казахстан «О культуре» заботиться о сохранении культурных ценностей, обращаюсь к вам с настоятельным требованием тщательно заботиться о них, тем более, что это ваша прямая служебная обязанность как директора Музея национальных музыкальных инструментов…»,
или,
«В соответствии с законом Республики Казахстан «О порядке рассмотрения обращений физических и юридических лиц», прошу вас ответить на следующие вопросы: 1) считаете ли вы домбру Абая национальным культурным достоянием? 2) включена ли домбра Абая в государственный реестр объектов национального культурного достояния республики? 3) соблюдается ли температурно-влажностный режим в помещении, где экспонируется домбра Абая? 4) оборудовано ли помещение, где располагается домбра Абая, гигрометром, психрометром и термометром? 5) каков порядок изъятия экспонатов музея для проведения фото- и видеосъёмок? 6) составляется ли при этом акт изъятия и, если да, то за чьей подписью?..»
Таких вопросов Искандер назадавал с два десятка и в ответ получил лишь формальные отписки: и от директора музея и чиновников от культуры, и от председателя горисполкома и прокурора города. От всех, с кем переписывался.
Принесли наконец заказ, и Никита, вспомнив о своей многолетней холостяцкой привычке просматривать документы за завтраком, обедом и ужином, от которой он почти уже отвык, – ведь Айкерим это не нравилось – продолжил читать и во время еды.
Потянувшись за салфеткой, Никита нечаянно смахнул на пол нож, который неосторожно положил на краешек стола. Кротко звякнула нержавейка, снисходительная к Никите и ко всем неуклюжим посетителям кафе. Ему стало неловко.