Он лежал на ней, расслабленный, хрипло поинтересовавшись, не тяжело ли Ани, и девушка лениво поигрывала рыжими прядями его волос.

— Ты правда отказался бы ради меня от Реданского трона? — спросила вдруг королева невпопад, и Виктор поднял голову и с улыбкой посмотрел на нее.

— Думаешь, все же придется? — осведомился он. Ани беззлобно хлопнула его по макушке.

— Думаю, что, если тебе найдут «достойную супругу», мне придется объявить Редании войну, — ответила она гордо.

Виктор приподнялся, поцеловал ее и заглянул Анаис в глаза.

— Думаю, если мне найдут «достойную супругу», — проговорил он, — я отрекусь в ее пользу. Все и так считают, что нет разницы, чья голова носит корону.

— Разница есть, — твердо возразила Ани.

========== Право на выбор ==========

О том, что что-то было не так, Фергус догадался, когда, входя в родительское поместье, не услышал обычных криков и смеха младших братьев. Риэр и Мэнно, никогда не унывающие бойкие мальчишки, проводили почти целые дни на тренировочной площадке или в саду, в котором совершенно бесполезно было ухаживать за розовыми кустами и клумбами — их все равно ждала судьба быть разворошенными и переломанными в пылу очередной игры. Братья напоминали неугомонных щенков, которым посчастливилось родиться одновременно с лучшим другом и соучастником всех преступлений, и, глядя на них, Фергус иногда отчаянно завидовал беззаботности и энергии, с которыми братья бросались в очередную маленькую авантюру.

Сейчас же дом встречал молодого Императора полной тишиной. Матушка ждала его на пороге, ласково обняла и улыбнулась.

— Как давно мы тебя здесь не видели, мой милый мальчик, — произнесла она, и Фергусу вдруг стало очень стыдно. За делами государства и разглядыванием сгущающихся над головой туч он совершенно забыл о своей семье, и несколько недель вовсе не интересовался ни благополучием матери и братьев, ни успехами Литы в обучении, ни даже здоровьем отца. При желании, он легко мог бы найти самому себе достойное оправдание, но, глядя в усталое, но по-прежнему нежное улыбчивое лицо матери, оправдываться Гусику совершенно расхотелось.

— Надеюсь, у вас все в порядке? — осторожно спросил юный Император, и матушка кивнула — от сердца немного отлегло, но Фергус вдруг почувствовал, как едва-едва, почти незаметно дрогнуло кольцо на безымянном пальце. Она, может, и не хотела ему лгать, но и всей правды говорить не желала. До Рии, должно быть, доходили все новости о происходящем в Империи, и прибавлять к проблемам сына еще и свои она не спешила.

— Твоему отцу нездоровится, — сообщила матушка, чуть понизив голос, словно делилась неприличной тайной или боялась, что ее подслушают невидимые шпионы. — Но в остальном — все хорошо.

— Я могу поговорить с ним? — поинтересовался Гусик, уже совсем не уверенный, что явиться в родительский дом было такой уж хорошей идеей. Отец всегда говорил, что к нему юный Император мог обращаться за помощью в любое время, и, несмотря на обычный немного насмешливый тон и позицию «ты и сам со всем справишься», у Эмгыра всегда находились для сына нужные слова. Сейчас, однако, лезть к нему со своими неурядицами — пусть даже то были трудности Империи, и совсем не ерундовые — показалось Фергусу почти неприличным. Отец был уже немолод и много лет страдал от странной неизлечимой хвори, хоть и наотрез отказывался обсуждать ее, а о его самочувствии спрашивать приходилось личного лекаря.

— Конечно, — улыбнулась матушка, — только не утомляй его слишком сильно.

От подобной просьбы в пору было окончательно растеряться и начать искать повод внезапно уйти, ретироваться, сославшись на срочные дела. Матушка заботилась о здоровье отца больше, чем о своем собственном, но, так же, как и он, никогда не позволяла себе неосторожных замечаний на этот счет. По ее словам, все всегда было в полном порядке. Гусик подавил в себе желание уточнить, действительно ли дела обстояли так плохо, как можно было себе додумать после их короткого разговора, дать себе хоть пару секунд подготовиться к встрече с больным родителем. Фергус уже видел его разбитым и слабым, погрузившимся в хворь накануне очередного неминуемого улучшения, но сейчас вдруг испугался, что все окажется гораздо хуже, чем раньше. Могло статься, что отец лежал на смертном одре, и все, кроме Гусика, уже смирились с его скорой кончиной — потому молчали братья, потому матушка позволила себе то замечание. И к своему стыду Фергус внезапно осознал, что испугался потерять вовсе не отца, а ценного советчика и неизменного невидимого защитника, чья тень возвышалась над его троном, и чью бесплотную руку он всегда ощущал на своем плече, принимая важные решения.

Оставив мать за дверью, юный Император вошел в полутемную спальню отца и неловко замер на пороге. Плотные портьеры на окнах были задернуты и не впускали в комнату ни капли яркого весеннего солнца. Отец полулежал в постели, опираясь на высоко взбитые подушки, и по обе стороны от него, притихнув и прижавшись к нему, устроились братья. Все еще вылитые породистые кутята, они прильнули к Эмгыру так, словно хотели бы залезть ему на колени, а то и на голову, но получили команду этого не делать — и впервые послушались. У отца на коленях лежала большая книга в бархатном переплете, и, когда Гусик вошел, он дочитывал негромким чуть надтреснутым голосом:

— …фланговая атака нильфгаардских кавалеристов была остановлена темерским пехотным резервом…- бывший Император оторвал взгляд от страницы и посмотрел на Фергуса, неловко топтавшегося на пороге.

— А дальше, папочка? — подал голос один из близнецов, не обращая на старшего брата ни малейшего внимания, — маршал Коэгоорн отбросил нордлингов?

— Маршал Коэгоорн понял, что битва проиграна, когда резервные бригады Наузикаа и Седьмая Даэрлянская были разбиты, — ответил вместо отца Фергус — ход битвы под Бренной он до сих пор помнил так, словно сам в ней участвовал, — но отказался отступать или сдаваться в плен, и был расстрелян вместе со своим адъютантом.

Оба близнеца подняли на него совершенно одинаковые злые зеленые глаза.

— Ты врешь, — заявил один из них — кажется, Мэнно.

Фергус попытался улыбнуться — он помнил, как его самого в детстве возмущало это поражение. В Империи до сих пор бытовало мнение, что маршал Коэгоорн был предан собственными соратниками, и Северные королевства одержали победу лишь потому, что их диверсанты работали лучше, чем имперская разведка. Но, так же, как и ему самому в их возрасте, объяснить это трехлетним мальцам сейчас было совершенно невозможно.

Отец закрыл тяжелый фолиант и отодвинул его, позволив книге скользнуть с его колен на край кровати.

— Идите, мальчики, — скомандовал он, — поиграйте во дворе.

Братья немного помедлили. Первым сдался Риэр. Он спрыгнул с постели и серьезно посмотрел на Фергуса — на мгновение тому даже показалось, что малец готовился церемонно ему поклониться и отвесить протокольное приветствие, но мальчик лишь махнул рукой брату и, обогнув Фергуса, бегом ринулся прочь из комнаты — судя по всему, он решил, что необходимо было срочно восстановить историческую справедливость и провести битву под Бренной заново — уже на их условиях и с правильными последствиями. Когда много лет назад Фергус сам задался такой целью, его поддержали только его деревянные солдатики.

Оставшись со старшим сыном наедине, Эмгыр снял с переносицы окуляры, аккуратно сложил их и положил на обложку книги, опустил ладони на одеяло перед собой, выжидающе посмотрел на Фергуса, не сделав ни одного приглашающего жеста. Юный Император приблизился. Рядом с постелью отца стоял высокий неудобный стул — его, видимо, оставил лекарь — и сейчас Гусик опустился на жесткое сидение, по привычке выпрямившись и не касаясь спинки.

— Матушка сказала, тебе нездоровится, — начал беседу Фергус, стараясь на глаз определить, насколько плохо себя на самом деле чувствовал отец и радуясь, что тот не сможет ему соврать, даже если захочет. Лицо бывшего Императора казалось осунувшимся и бледным, но особенно тревожных признаков Гусик, к счастью, не заметил. На умирающего отец был не слишком похож, скорее на того, кто восстанавливался после тяжелой лихорадки.