— У меня всего один глаз, — после долгой паузы снова заговорил эльф, — но я не слепой и не идиот. Я вижу, как тебе скучно, как ты несчастен здесь, посреди этой невыносимой идиллии. Я уже наблюдал, как ты страдаешь и чахнешь, вынужденный заниматься политикой, которая была тебе отвратительна. Она убивала тебя, но мирная жизнь, как выяснилось, убивает еще быстрее. А я своей душой рискнул, лишь бы избавить тебя от смерти. Я люблю тебя, и никогда не стал бы стоять на пути того, чтобы ты был счастлив и доволен собой.

— Я счастлив с тобой, — почти шепотом ответил папа, — и все равно, где мы…

— Врешь, — отец невесело улыбнулся, и Иан от его улыбки невольно поежился, — вовсе не все равно.

Папа молчал, и только сильнее сжал ладони эльфа в своих.

— Император предлагал работу и тебе тоже, — наконец заговорил он, решившись, — кто-то должен собрать и поднять на борьбу оставшиеся отряды скоя’таэлей. Они бедствуют и вымирают, им нужен лидер, и ты мог бы…

— Ты никогда не спрашивал меня о моем прошлом, — перебил его Иорвет. Он сделал крохотный шаг к папе, и теперь они наконец-то стояли вплотную. Обычно Иан смущался, видя, как его родители обнимаются, но сейчас про себя он упрашивал их прильнуть друг к другу — тогда разговор перестал бы казаться таким безнадежно страшным. — Ты даже не знаешь толком, сколько мне лет.

Папа моргнул, но ничего не ответил.

— Когда Аэлиренн призвала эльфов на борьбу за свободу, мне было столько же лет, сколько сейчас тебе. Для эльфа — это пора ранней юности, безрассудной и глупой, — продолжал отец, — и потому я пошел за ней, за Белой Розой, единственной, кто тогда обещал моему народу свободу и справедливость. И я был одним из немногих, кто выжил в той резне. Я видел, как рушатся прекрасные башни Шаэрраведда, не зная тогда, сколько еще раз я окажусь единственным выжившим в очередной бойне. Я не захотел сидеть в Синих горах вместе с Филавандрелем и его последователями, храня в сердце заветы Аэлиренн, я жаждал борьбы так сильно, что в какой-то момент мне казалось, я не помню, за что сражаюсь. Но я воевал. Воевал всю свою жизнь — почти две сотни лет, чтобы в конце концов получить то, на что даже не рассчитывал. Моей целью была свобода, превосходство моего народа и справедливость для него, а получил я тебя. И только лежа под колючим одеялом в той вонючей пещере и глядя, как ты неумело сбриваешь свою отвратительную щетину, я понял, что сражался все это время только ради этого. Конечно, эльфская борьба еще не окончена — пока жив хоть один эльф, надежды терять нельзя. Но это дело молодых, а я так устал от войны. Так устал, Вернон.

Папа опустил глаза, и Иан, забыв о своем страхе, заметил, как задрожали его пальцы. Отец продолжал смотреть на него, не отводя глаза.

— И это мне все равно, где быть, лишь бы рядом с тобой, — теперь его голос звучал звонче, легче, будто отец сбросил с плеч огромный груз, не дававший ему дышать, — и если для счастья тебе нужно служить Эмгыру, Анаис, Ложе Чародеек, да хоть сумасшедшей Адде — мне все равно. Человеческая политика для меня ничего не значит. Хочешь, чтобы я ждал тебя дома, согревал постель и учился печь хлеб? Я буду счастлив это исполнить. Хочешь, чтобы я вступил в твой отряд и ползал на брюхе по болотам, отстреливая реданцев? Пусть будет так. Хочешь, чтобы таскался за твоей армией, как верная маркитантка? Даже это меня устроит. Но, прошу тебя, не заставляй меня снова вмешиваться в войну, которую я уже проиграл.

Папа молчал. Иан тихо, крадучись, приблизился к родителям, остановился в полушаге — он хотел быть частью этого разговора, а не просто зрителем. А еще он хотел расслышать папин ответ.

Отец сделал короткое движение головой, и лбы родителей мягко соприкоснулись. Эльф закрыл глаза и выдохнул, снова смутно улыбаясь.

— Я должен дать ответ через две недели, — наконец сказал папа, — а куда мне велят отправиться после этого, я не знаю.

— Надеюсь, хотя бы не в Темерию, — тихо фыркнул отец, — ненавижу гребанную Темерию.

Иан, все еще не до конца понимая, что произошло, не смея поверить, что такой тяжелый разговор закончился так хорошо, невольно шмыгнул носом. Отец встрепенулся, отстранился от папы и посмотрел на него.

— А ну-ка, быстрее в дом! — скомандовал он безжалостно, но все еще не выпуская папиной руки, — простудишься, а потом сам будешь жаловаться, что лежать в кровати скучно!

Иан тряхнул головой, смахивая с волос мелкую ледяную крошку. Снег валил все сильнее, и он наконец-то почувствовал, что и в самом деле замерз. Убегая с террасы, он успел услышать, как отец недовольно цокнул языком.

— Никакой чести в этом имперском семействе. Девчонка уехала, пока я спал. А я ведь выиграл у нее сапоги для тебя.

— Ничего, — в голосе папы звенело облегчение, — я согласен на подарок попроще.

========== О героях и любовниках ==========

Когда папа, Геральт и алхимик Регис ударились в воспоминания о старых недобрых временах прошедших войн, отец отставил в сторону свою кружку и решительно поднялся из-за стола. Госпожа Йеннифер ушла к себе еще раньше, сказав, что не в силах по сотому разу выслушивать одни и те же байки, а Иан, который раньше не слышал ни одной из них, жадно следил за повествованием. Праздник удался на славу. Он, конечно, был ни капли не похож на Йульские балы про дворе Анаис, но маленькому эльфу казалось, что никогда прежде ему не было так хорошо, вкусно и интересно. И он с удовольствием бы еще послушал о том, как Геральт, Регис и их спутники пробивались в чародейскую крепость, чтобы спасти Цири, или о том, как папа и его отряд много дней ждали подкрепления и питались одним лишь торфом, но отец громко заявил, что не намерен больше слушать истории о мертвецах, и, уходя, поманил мальчика рукой, приглашая последовать за собой. Иан на секунду заколебался, но трое собеседников, казалось, так глубоко погрузились в собственные воспоминания, что лучше было и правда оставить их с ними наедине.

За день перед Йульской ночью Корво-Бьянко завалило снегом, хоть Геральт и досадовал, что к утру он весь все равно растает и превратится в грязную кашу, но сейчас поместье выглядело по-настоящему сказочно. Иан боялся, что отец пойдет спать — и его отправит, но эльф бесшумно выскользнул на террасу, и мальчик с замиранием сердца последовал за ним. Они пересекли широкую открытую площадку, окруженную невысокой деревянной загородкой, и отец, отряхнув с нее липкий снег, уселся, вытянув длинные ноги. Иан, не дождавшись от него приглашения, примостился рядом. Некоторое время эльфы молчали. Отец поднял голову, откинул назад свободно распущенные волосы и подставил лицо мелким мягким снежинкам, все еще сыпавшимся с неба. Иан наблюдал за ним украдкой, словно отец не звал его с собой, а сейчас и вовсе забыл о его присутствии, а мальчик незаконно вторгся в его умиротворенное одиночество, и вот-вот будет изгнан прочь. Веко единственного целого глаза было опущено, и маленький эльф видел, как ледяные брызги оседают на тяжелых темных ресницах отца. На губах старшего эльфа блуждала смутная едва заметная улыбка, и Иан вдруг ощутил его спокойствие, впустил его в себя — так, будто это было его собственное чувство, не имевшее ничего общего с азартом слушателя или радостью от приятного теплого вечера за столом в кругу близких. Сидя вот так, под легким редким снегопадом, отец и сын на несколько мгновений стали единым целом, и Иан подумал, что, реши он обратиться к Иорвету, ему не нужно было бы даже открывать рта — отец понял бы его без слов.

— Тебе нравится здесь, в Туссенте? — вдруг спросил старший эльф, и младший слегка вздрогнул от неожиданности. Отец наконец повернулся к нему, но во взгляде его не было обычной пытливости. Он говорил так, словно заранее знал ответ на свой вопрос.

— Да, конечно, — ответил мальчик, немного подумав, потом, еще секунду помолчав, добавил: — но я хотел бы увидеть и другие земли.

Отец улыбнулся заметней, потом, выпрямившись, порылся за пазухой, вытащил оттуда что-то, завернутое в белую полотняную салфетку, развернул, и Иан увидел большой кусок Йульского пирога, явно только что утащенный со стола. Мальчик и раньше замечал, что отец почти всегда в конце трапезы прятал что-то из еды по карманам, будто собирался оставить это на потом, хотя за завтраком непременно наступал обед, за ним — ужин, и недостатка в еде на них никогда не было. Он не отваживался спрашивать, зачем отец так делает — лишь иногда перехватывал папины взгляды, и человек спешил отвернуться, сделать вид, что ничего не заметил. Но раз уж сейчас они с отцом были одни, и границ условностей между ними вроде как больше не существовало, мальчик отважился поинтересоваться: