Жена рассмеялась, и наваждение, наконец, развеялось. Я снова узнал мою Лиду – хрупкую, нежную, златоглазую. Совсем не похожую на колдунью из древних сказок.

– Давай так, – сказала Лида. – С точки зрения врачей-бюрократов, никаких расстройств у меня не было. Потому что никто мне их не диагностировал.

– Всегда знал, что у следаков и врачей один взгляд на мир. Если чего-то нет на бумаге – значит, нет и в реальности. Ну а если серьёзно? У тебя была болезнь?

– Конечно, – кивнула Лида. – Ещё в детстве. Сразу после того, как начались первые месячные. Сначала мне просто снились кошмары. Потом начала слышать голоса, которые звали за собой. Мне повезло, потому что рядом была бабушка, которая знала, что происходит.

– Баба Надя? – догадался я, вспомнив прошлые рассказы жены.

В памяти всплыл снимок из фотоальбома – старушка в чёрном платке, сидевшая на завалинке дома. Половину её лица скрывали огромные очки, линзы которых были толщиной с бутылочное донышко.

– Она, – кивнула Лида. – Я просыпалась с криками каждую ночь, и мама решила отвезти меня к бабушке, чтобы полечить… Самое яркое, что я помню, – это, как мы с бабушкой остались одни на кухне. Бабушка подошла к печи и бросила в неё полынь. Потом сказала, чтобы я закрыла глаза и слушала, как она шепчет.

– Кто шепчет? Бабушка или печь?

– Полынь.

– Полынь шепчет?

– Да. Бабушка сказала, что она заговорит со мной. Не перебивай.

– Хорошо. Прости.

Я отхлебнул кофе и подвинулся ближе к столу. Раньше Лида никогда не рассказывала о том, как стала ведьмой. Я думал её дар – это что-то врождённое, появившееся само по себе. Подобно дыханию, которому никто не учит младенцев. Просто потому что природа уже всё сделала за людей.

– Я сидела с закрытыми глазами, – продолжила Лида, – и вдруг услышала голос из печки. Он был тихий, далёкий… Как будто я стояла посреди поля, а впереди был лес, и из него меня звала женщина. Она звала меня по имени. И чем дольше я слушала голос, тем сильнее забывала, что на самом деле сижу на кухне. Мир, как будто дрогнул, растворился и стал мягким, как в сновидениях. Мне казалось, я могу лепить из него фигурки, словно из пластилина, менять его, как хочу. Могу изменить погоду, чужие мысли, настроение, память… Даже саму себя. Захочу – сотру своё отражение, и никто никогда меня не найдет. Захочу – нарисую маску, и никто меня не узнает.

Лида повела ладонью, будто снимая с воздуха невидимую паутину.

– А потом всё закончилось. Бабушка хлопнула в ладоши у меня над ухом, и я снова оказалась в доме. Сидела на табурете и чувствовала себя такой взрослой, будто давно закончила школу и институт. Бабушка сняла очки. Посмотрела мне в глаза и спросила, чувствую ли я силу. Я сказала, что да. Во мне было столько света… Мне казалось, если я выйду на улицу ночью, то буду сиять, словно светлячок. Бабушка напоила меня чаем и сказала, что всё увиденное – правда. Ещё она сказала, что если я захочу, то смогу летать. И вообще, делать всё, что придёт в голову.

– Не припомню, чтобы ты летала, – не удержался я.

– А ты и не можешь помнить, – спокойно ответила Лида. – Ты в это время спишь.

– Окей, допустим, – усмехнулся я. – И что было дальше?

Лида подняла ладонь, оттопырив два пальца – указательный и средний. Я вспомнил, что такой жест видел у святых на иконах. Прикоснувшись пальцами к моему виску, Лида сказала:

– Всё, что мы видим, выбираем мы сами. Именно это бабушка пыталась донести до меня в последующий месяц, – Лида убрала руку. – Она говорила мало. Обычно приходила наутро и спрашивала, что мне снилось. А вечерами заставляла читать Библию.

Я удивился и переспросил:

– Библию?

– Да.

– Что-то не понимаю… Как можно совмещать христианство и колдовство? Разве церковь не осуждает таких, как вы?

– Осуждает, – кивнула Лида. – Но бабушка не была христианкой. Точнее, была… но не такой, как требует церковь. Если изложить суть в одной фразе, то по мнению бабушки, Писание – это и есть лучший учебник по колдовству.

Мои брови поползли вверх.

– Честно признаться, такого ещё не слышал.

– Потому что мало читал, – улыбнулась Лида. – Идея не нова. Всё сводится к понятию веры и к тому, как мы воспринимаем реальность. «Если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей «перейди отсюда сюда», и она перейдет; и ничего не будет невозможного для вас».

– Это из Библии?

– Да. От Матфея.

– Чёрт, почему ты не рассказывала об этом раньше? Это интересно.

– Не было нужды, – пояснила Лида. – Так вот, возвращаясь к шаманской болезни и вере…

– Подожди. Сделаю ещё кофе. Тебе долить?

– Да, пожалуйста.

Лида подвинула мне опустевший стакан. Я быстро налил жене чая, себе размешал кофе, и тут же вернулся к столу, предвкушая продолжение истории.

– Спасибо, – кивнула Лида, остужая кипяток.

– Шаманская болезнь, – напомнил я.

– К ней и веду. Но прежде хочу, чтобы ты ответил на вопрос. Как думаешь, почему мы не помним детства?

– Эм… не знаю. Я своё помню.

Лида покачала головой.

– Не так выразилась. Я имею в виду не школьные годы, и даже не время, когда нам было по пять-шесть лет, а самое-самое начало. От момента рождения и дальше – до первого воспоминания.

– Честно говоря, я как-то думал об этом, но не нашёл ответа.

– Даю подсказку, – сказала Лида. – Вспомни самое-самое раннее, что сохранила твоя память. Какой это был день?

Я задумался. На секунду даже прикрыл глаза, мысленно отматывая жизнь назад. Наконец, память выдала картинку.

– Это был вечер в деревне, – ответил я. – Зима или лето – не могу сказать. Мы с двоюродной сестрой сидели в комнате и играли в какие-то деревянные фигурки, а родители были в зале. Помню, что я спорил с сестрой. Она доказывала, что мне три года, а на самом деле мне было четыре. Я пытался ей это объяснить, но она не верила. Пока я не позвал отца.

Лида улыбнулась.

– Как думаешь, – спросила она, – что здесь самое важное?

– То, что я говорил про свой возраст?

– Почти. Немножко глубже.

– То, что я спорил?

Лида отрицательно покачала головой.

– Ещё подсказку, – попросил я.

– Никаких подсказок. Ты и так почти ответил.

Я задумался, но ничего толкового в голову так и не пришло. Сдаваться не хотелось, поэтому я схитрил:

– А твоё первое воспоминание? Какое оно?

– Мы с мамой гуляли по парку, и я попросила её купить мороженное.

Вот как… Я озадачился. В наших с Лидой детских образах не было ничего общего.

Или всё-таки было?

– Ну хорошо… – начал рассуждать я. – И там, и там фигурируют родители. Но дело не может быть в них, ведь иначе все сироты страдали бы амнезией. Значит, главное в чём-то другом…

Меня вдруг озарило:

– Ага! Кажется, я понял.

– И?

– Дело в том, что мы умели говорить.

Лида улыбнулась и одобрительно кивнула.

– Да, – сказала она. – Молодец. Только, если точнее, не говорить, а понимать значение слов. Многие дети начинают говорить поздно, но понимают всё, что говорят им взрослые. А если копнуть ещё глубже, то речь идёт даже не о словах, а о смыслах. Есть глухонемые, для которых мир так и остаётся безмолвным всю жизнь. Но даже они учатся общаться – языком жестов.

– Я понял. Речь идёт о речи. О языке.

– Именно, – согласилась Лида. – Мы можем запомнить себя лишь в тот момент, когда можем себя осознать. А осознать мы способны себя, только когда у нас появляется возможность себя описать. Для этого нужен инструмент. Язык. Спроси у любого человека, и каждый тебе ответит, что его первое воспоминание появилось не раньше того момента, когда он освоил язык.

– И как это соотносится с верой и колдовством?

– Очень просто, – сказала Лида. – «В начале было Слово».

– «И Слово было у Бога, и Слово было Бог». Это я знаю. От Иоанна.

Лида чуть улыбнулась и опустила ресницы в знак одобрения.

– Умница, – сказала она.

Я в ответ лишь нахмурился.