Кошка не сразу поняла, как оказалась у входа в целительскую с мышью в зубах. Лапы сами вынесли её сюда, к огромному треснувшему валуну, поросшему мхом и лишайником от времени, и она решила войти.

— О-ой, прости, Пшеница, — в грудь ткнулась трёхцветная ученица, отпрянула и выронила пучок трав. — Ты к Мышеуске? Она сейчас занимается Уткохвостом…

— Я к ним обоим, — она убрала лапы, чтобы Цветинка могла собрать стебельки, и положила мышь на землю. — А он очнулся?

— Пока нет, — кошечка отвела взгляд. — Мы делаем всё, что можем. Надеюсь, с ним всё будет хорошо.

Пшеница прижала уши к голове. Ей не нравился тон Цветинки. Эта ученица ещё мала для того, чтобы лечить такие тяжёлые раны! Может быть… даже смертельные. Хотя, если так подумать, каждый в этом лагере за исключением разве что малышек Тихони и Клеверушки уже повзрослел внутри. Юная целительница видела достаточно смертей, и всё же боялась ещё одной.

— Всё будет хорошо, я тебе обещаю! — она присела, чтобы поймать взгляд зелёных, как тёмная листва дубов на границе, глаз. — Верь мне. Вы с Мышеуской хорошие целительницы, и вы сможете вылечить Уткохвоста, чего бы это не стоило!

Грустно-испуганное выражение глаз сменилось на внимательное и, поколебавшись, кошечка положила травы у лап.

— Ты сейчас применяешь свой дар? — едва слышно спросила она, и Пшеница смущённо вздрогнула. Она совсем забыла о том, что та посвящена в её тайну. — Пожалуйста, не надо. Я хочу верить тебе… без всякого Убеждения. Но если Звёздное племя решит забрать и Уткохвоста тоже, значит, так надо, наверное.

— Тебе всего восемь с лишним лун, а говоришь, как взрослая, — кошка то ли с изумлением, то ли с восхищением выпрямилась. — Тебе надо больше верить в себя!

— Я верю в Мышеуску, — слабо улыбнулась она. — Я сама ещё не такая умелая целительница, да и учусь всего-то луну или около того. А она очень хорошо лечит.

— Ладно, зайду к ней, — понимая, что разговор идёт не совсем туда, куда хотелось бы, Пшеница подхватила мышь.

— Ой, а она просила не трогать Уткохвоста, — озадаченно сказала Цветинка.

— Ничего, у меня есть средство, если ты понимаешь, о чём я, — воительница подмигнула трёхцветной на прощание и юркнула в узкий ход.

Она была здесь не настолько давно, чтобы забыть полумрак и прохладу камня, но всё равно поёжилась и сморщила нос от травяного запаха, гораздо более резкого, чем запахи целительниц обычно. Какие-то нотки были ей знакомы, но она не могла с ходу различить растения, которые знала, зато ясно учуяла сладковатую примесь мёда и тут же понурилась, понимая, что это всего лишь аромат Цветинки. Она преодолела расщелину и поморгала, чтобы уловить свет в этой однотонной тени. Ей повезло: со входа и с «окошка”-трещины сбоку просочились солнечные лучики, и видеть сразу стало проще. Кошка отступила немного назад от ровных рядков пахучих снадобий. Похоже, Мышеуска там, в самом дальнем углу. Раньше там любил сидеть Тёплый. Воспоминания больно укололи, но было не время сожалеть о прошлом. Она осторожно, шаг за шагом, пошла в густую глубину пещеры.

— Кто здесь? Я просила не беспокоить, — спокойно и холодно прозвучал голос целительницы, и Пшеница ожидала гулкого эха, но моховые наросты поглотили звук. Она прошла ещё немного и с удивлением увидела свет: ещё одна трещина в стене пропускала внутрь как раз столько солнца, сколько нужно. Впрочем, заметив листья, которыми была заткнута эта щель строго по краям, кошка с уважением глянула на Мышеуску. Она положила мышь перед серой и, заметив лежащего на подстилке Уткохвоста, подавила дрожь.

— Я хотела навестить его, — отчего-то голос прозвучал виновато, и Пшеница приосанилась, чтобы выглядеть увереннее. — Я знаю, что ты не разрешаешь, но я не буду его трогать, даже кончиком хвоста не задену, правда. Я просто беспокоюсь.

— Ему нужен отдых, а мне нужно сосредоточиться, — целительница ловко обматывала паутиной и листьями золотистую лапу, переднюю левую, но почему-то постоянно разматывала назад и начинала сначала.

— Я не буду мешать. Пожалуйста, позволь мне остаться и просто посидеть тут. Он ведь был моим другом… то есть, он всё ещё мой друг. Я могу чем-нибудь помочь, если надо, — она заметила, как лапы Мышеуски слегка замедлились.

— Мне не нужна помощь.

— Пожалуйста! Все в лагере беспокоятся за него, особенно Ночница. А что, если у неё от волнения живот заболит? Ты ничего не говоришь о его состоянии. Я правда только понаблюдаю.

— Ладно, можешь остаться, — Пшеница радостно кивнула, но в жёлтых глазах собеседницы сверкнул огонек. — Только ненадолго и тихо, не болтай лишнего.

Воительница хотела было заверить её в этом, чтобы Убеждение точно сработало, но тут же прикусила язык, осмыслив последние слова. Она молча наблюдала, как вокруг лапы соплеменника образуется аккуратная повязка. Из-под паутины и листьев выглядывал конец палки, и, хотя кошка понятия не имела, зачем это всё и почему Мышеуска столько раз переделывала, она изо всех сил держала рот на замке. Правда, было кое-что, о чём она не могла не спросить.

— Что с его лапой?

— Сломана, — не отрываясь от своей работы, ответила Мышеуска. — Шансы на то, что она срастётся правильно, ничтожны. Перелом закрытый, и, скорее всего, внутри есть осколки кости.

— Всё настолько плохо? — тихо спросила будто бы у самой себя Пшеница. Она сделала шаг назад и широко раскрыла глаза, пытаясь осмыслить травму Уткохвоста. За ровным слоем повязки казалось, что лапа такая же, как и всегда, но она хранила в памяти то, как выглядел кот, когда Одуванчик только-только положил его на землю — жалкий, грязный и пыльный, с несколькими кровавыми царапинами и выгнутой непонятно куда лапой. Сейчас золотистая шкура была вымыта, на месте царапин белела паутина, и всё же он не открывал глаз.

«Может быть, если бы я послушала Крылатого и делала что-то для миссии, этого бы не произошло? — она похолодела от одной мысли об этом. — Уткохвост, я так виновата! Сначала я отвергла твои чувства, потом отвлекла от дела и заставила тебя чувствовать вину за смерть Тёплого, а теперь… Неужели это — тоже я? Но могла ли какая-нибудь информация или что-нибудь, что я сделала бы, помочь? Что вообще могут сделать обычные слова? Теперь ты покалечен, Канарейке стало ещё хуже…»

Она села в уголке, вжимаясь в холодный камень, и заставила себя сделать несколько глубоких вдохов.

«Так, все, Пшенич, успокойся. Подумаешь, лапа! Срастётся, куда она денется. Главное, что Уткохвост живой! Скоро очнётся, а потом выздоровеет и будет веселиться, как раньше. А Канарейка родит котяток, её все простят, мы прогоним бродяг или они сами уйдут. И будет всё хорошо!»

Стало легче и даже веселее на душе, отчего Пшеница наконец могла расслабиться и выдохнуть. Да, если посмотреть по-другому на Уткохвоста, видно, что он выглядит неплохо, а Мышеуска наверняка отличная целительница. Да и вообще, при чём тут сама Пшеница и её дар? Она же не знала, что произойдёт, ведь эти трое даже не нарушали правила. А значит, её вины тут нет, ну, может, самую малость.

— Мышеуска, тут Пух… то есть, Одуванчик пришёл, — небольшая голова появилась в проёме, и спустя секунду Цветинка появилась полностью. — Как он? — Пшеница поразилась тому, насколько спокойно и по-взрослому это прозвучало от ученицы, но потом уловила запашок страха и удивлённо моргнула.

— Повязку я сделала, остаётся только следить, чтобы у него всегда была рядом вода, и присматривать. Позаботься об этом, хорошо? А ты, Пшеница, иди.

— Ладно, сейчас, — откликнулась воительница из своего угла и приподнялась. Серый силуэт скользнул в основную часть пещерки, откуда послышались негромкие голоса. — Слушай, а зачем эту повязку столько раз переделывать надо? Она что, плохо получается?

— Нет, у Мышеуски всё хорошо получается, просто она… хочет ещё лучше, — пожала плечами Цветинка. — Она всё всегда делает идеально…

— Ты тоже так научишься, — улыбнулась ей Пшеница.

— Это ты меня сейчас убеждаешь?

— Нет, это я в тебя сейчас верю, — сказала кошка и, кивнув на прощание, осторожно прошла в основную пещеру. Одуванчик и Мышеуска сидели тут же.