Вдруг очередная ватага молодцев подбросила его в телегу, на кипу собранных брезентовых тентов, рядом с Люминасом, которого осматривал пожилой человек с красным крестом над черно-желтой нашивкой.
- А ты чего такой невеселый? – панибратски ткнул его кулаком в плечо какой-то юнец и сунул в ему руки плоскую пластину фляги. Он тоже широко улыбался, и Ритемус никак не мог взять в ум, почему спасение семи или восьми человек – такой праздник для этих людей. – Наоборот, радуйся, что жив остался. Значит, везучий ты по жизни. Ты пей, пей, не бойся, легче будет – и похлопал еще раз.
Ритемус перевел растерянный взгляд с этого сияющего лица на флягу, повертел ее пару секунду в руке, словно выискивая какую-нибудь таинственную надпись, открыл крышку, втянул носом резкий запах и плеснул в себе в рот. Огонь обжег глотку, скатился вниз и растворился. Ритемус глотнул еще раз, вытер горящие губы и отдал флягу юнцу, но тот остановил его жест ладонью.
- Оставь, тебе сейчас нужнее, - добродушно сказал он. – Дисциплина дисциплиной, а сейчас – особый случай.
Тело понемногу наливалось теплом и тяжелело. Все дурные мысли понемногу отходили в небытие, а вместо них звенела беззаботным звоном пустота. Альдерус и Люминас его не выдали, по крайней мере, пока, а с Люминасом поговорить об уходе можно будет и потом. А сейчас – отдыхать.
Ему дали поесть холодной, но довольно сытной похлебки с мучными лепешками, и он все проникался всеобщим ликованием, которое уже затихало. Но причиной тому был не алкоголь – ему вдруг вспомнились далекие дни Фалькенарской войны, когда он также, со своими солдатами, в передышках между атаками противника сидел в лесу и также ел такую же холодную перловую кашу и запивал водой из источника, и словно не было войны. Редкие, и потому драгоценные моменты счастья, которые он разучился ценить. Так быть может, и эти люди радовались тому, что они живы, что это ликование было данью павшим, которые не пропустили монархистов дальше болот, и не открыли им местоположение лагеря, дав им время уйти в безопасное место?
- Люминас, а когда мы… - спросил он, оборачиваясь, но тот уже спал, тихо посапывая, и рядом с ним клевал носом парень с флягой. Мимо медленно плыли стволы деревьев, с которых то и дело срывались чуть тронутые желтизной листья. За холмы оседали последние лучи, озаряющие все клиньями мягкого рыжего света. Легко тряслась повозка, убаюкивая бойца, и тот уже не противился зову сна, лег у края между бортом и тюками, чтобы не вывалиться, а затем быстро заснул.
…И там его не отпускали кошмары войны. Ему снилась очередная атака фалькенарцев на линию траншей у кромки леса, когда в сумерках почти невидимые тени егерей противника, с грубо сшитыми накидками из волчьих шкур, взялись из ниоткуда и напали с тыла, из леса, незаметно пробравшись через коммуникации арлакерийцев. Их были десятки, а затем сотни, и они неслись лавиной на измученных усталостью солдат его королевского величества. Пулеметы, вовремя развернутые в противоположную сторону, не дали ожидаемого эффекта – половина всех пуль застревала в стволах деревьев, а егеря, почти невредимые, стелились змеями по земле и выныривали у самых окопов, завязав жестокую рукопашную схватку.
Но времени, прошедшего после сигнала тревоги, все же хватило, чтобы солдаты успели взять оружие в руки, поэтому легкой победы противнику не досталось. Ритемус выстрелил в прыгнувшего на него фалькенарца с клинком в руках, головным убором которого служила волчья голова без нижней пасти, а затем отобрал у мертвеца кинжал, ведь биться им в тесном окопе было легче, чем винтовкой. Через несколько минут он уже весь был забрызган кровью и шел по искромсанным трупам своих и чужих, спеша с другими солдатами на выручку зажатым противником товарищам. Повсюду мелькали тела, и были лишь секунды, чтобы определить – свой ли это или фалькенарец, и тогда острый клинок, пропарывал ткань серо-зеленой шинели и тело оседало наземь, а Ритемус увертывался от резких ударов противника, едва успевая разминуться с проходящим в считанным сантиметрах от его груди лезвием… И вдруг – боль. Боль во сне была такой же сильной, как если бы он чувствовал ее наяву, но не проснулся. На штанине с противоположных сторон растекались темные пятна, и он пополз в сторону, минуя дерущиеся силуэты.
Повсюду тревожно закричали: «Отступаем!», и мимо него побежали арлакерийские солдаты.
- Помогите! – закричал он, неуслышанный среди какофонии, и перебирал руками все быстрее, попытался встать, вновь почувствовал прострелившую ногу боль и упал на землю, затаившись среди тел. Арлакерийцы бежали в лес, затем вдруг развернулись и дали залп по преследующему врагу, которого он чувствовал затылком – егеря шелестели совсем рядом. Еще один залп, чей-то приказывающий возглас, и арлакерийцы повернули обратно. Ритемус крикнул еще раз, дернул пробегающих за штанину и продолжал ползти. Где же его отделение? Неужели все полегли? Почему никто не идет на помощь своему командиру? Он продолжал ползти и услышал свисток. Арлакерийцы вновь отступали, на этот раз с ранеными, и ему внимания было ноль. Неужели голос и сила его так ослабли, что его никто не слышит и не чувствует? Наконец он остался один посреди опушки. Позади негромко переговаривались фалькенарцы, а до леса оставалась еще половина пути. Он пополз медленно, едва метр в минуту, и после каждой смены руки останавливался, прислушивался, не услышал ли кто его? Оказавшись в спасительной тьме, он со страхом слышал, как его со всех сторон обступали враги. Они были метрах в двадцати-тридцати от него – сзади, справа, слева.
Внезапно его охватила дрожь. Никогда он не чувствовал себя столь близко к смерти, даже месяц назад, когда он прорывался с четырьмя десятками человек, оставшимися от роты, через кольцо окружения. Тогда за его спиной были товарищи, а сейчас… сейчас он совершенно один в огромном лесу, в котором даже днем ориентироваться не просто, и повсюду враг, ищет раненых и добивает их. Он уткнулся лицом в землю и просто дрожал, не соображая, что делать – надо двигаться, но шум листвы выдаст его, не двигаться – найдут и убьют без промедления. Спустя какое-то время он понял, что силы вытекают из него – в буквальном смысле – вместе с кровью. Наклониться вбок он боялся, чтобы не выдать себя, а пленка свернувшейся крови в ране все вновь и вновь стиралась от трения. И перевязать-то было нечем – вещмешок кто-то сбил со спины, и это сыграло Ритемусу на руку – мешок при бегстве точно заметили бы. Перед глазами темнело, и уже вместо очертаний, виднеющихся в здешней ясной ночи, была сплошная темнота, иногда светлеющая до силуэтов деревьев. Уже ничего не соображая и желая только спастись, он из последних сил вонзал пальцы в мягкую землю, как ледоруб в скалу, подтягивал тяжелеющее тело, вытягивал вторую руку и проделывал операцию, а вскоре обнаружил, что руки и ноги теряют чувствительность, и тело больше не хочет двигаться вперед.
Откуда-то послышался близкий шорох, и растянувшемуся на гниющей листве Ритемусу было все равно. Он ожидал почувствовать новый обжигающий удар и затем – облегчение и пустоту, но вместо этого кто-то перевернул его на спину – лица он так и не увидел, потому что вместо него он видел одно светлое пятно, - взвалил на плечи и понес дальше в леса. Сначала он видел один пейзаж, затем резко меняющийся на другой – видимо, он часто терял сознание. Он попытался посмотреть на лицо своего спасителя, и в ранних рассветных лучах он видел его профиль, но сейчас, через многие годы, он не мог вспомнить его совсем. Он помнил, что тот был в арлакерийской шинели, что-то говорил – с Ритемусом или с кем-то, кого он не видел… А потом был поселок, где расположилась его часть и койка в лазарете. Пока сухожилия и кость сращивались, он спрашивал у медсестр и лежавших на соседних койках солдат о его спасителе, но никто не знал, кто его принес. Он не оставлял попыток до тех пор, пока его не признали временно негодным к военной службе, ведь он едва передвигался с тростью, и отправили в тылы долечиваться и охранять склады.
