- Что, - безжалостно сказал Рагот.

- Ну, ты же понял, что я хотел сказать… это ведь главное, - Силгвир почти умоляюще заглянул ему в глаза.

- Это не Довазул, а баранье блеяние, - беспощадно отчеканил атморец. – Даже самый безмозглый гоблин мог бы запомнить фразу из десяти слов!

- Девяти…

- Семи, - свирепо огрызнулся Рагот, - потому что ни один дурак не будет говорить три слова, когда можно сказать одно! Monahsevenne! Venne, не veyne, тупоголовый…

- А в прошлый раз ты сказал Monah do venne, - яростно воспротивился Силгвир, вовремя прервав зарождающуюся тираду. Monah do venne, это он точно помнил.

Рагот поглядел на него с явным презрением к уму Героя.

- Так было написано, - очень-очень спокойно сказал драконий жрец, - в Rotsewerid.

- А почему говорить надо иначе?!

- Потому что говорить не писать! Эл-льф, ufiik piraan tinvaakniiriil…

- А это что значит? – уныло осведомился Силгвир. Рагот мрачно посмотрел на него и зашагал вперёд; стрелок мудро решил не переспрашивать.

Довазул давался ему непросто.

Тексты, написанные на менгирах, относились не то к молитвам, не то к восхвалениям Кин, и составлены были соответственно. Их сложную вычурность с неохотой признал даже Рагот, но, к великой скорби Силгвира, для драконьего языка не писали книг для обучения грамоте, и приходилось довольствоваться имеющимся. Промаявшись вечер, пытаясь разобрать при свете костра полустершиеся закорючки на менгирах, с самого утра он пытался запомнить и научиться говорить без ошибок фразы попроще. Для Рагота не составляло труда повторить их: Силгвир вообще подозревал, что драконий жрец знает всё Слово Хвалы, записанное на трёх менгирах, наизусть.

- Wahlovaas voth wunduniik, - наконец снизошел до подсказки Рагот.

- Wahlovas voth wundunik, - послушно повторил Силгвир. Атморец раздраженно выдохнул.

- Wahlovaas. Wunduniik. Безухие альдмеры говорили на Довазуле лучше, чем ты!

- Не безъязыкие же, - резонно возразил лучник. И запоздало осекся, припомнив, что делали с пленными эльфами древние норды.

- Языки обычно оставляли тем, кто умел говорить получше, - задумчиво сказал Рагот, видимо, тоже припомнив далекую атморскую молодость. И заинтересованно поглядел на идущего рядом босмера.

Силгвир насторожился. Ему не очень нравилось, куда повернул спор о правильном произношении.

- И девкам, - ещё задумчивей добавил Рагот.

- Слушай, тебе что, доставляет удовольствие мне об этом рассказывать? – поморщился Силгвир. – Родня мне альдмеры или нет, это мерзость.

- Да мне тоже с человеческими девками больше нравилось, - беспечно отмахнулся Рагот. – Эльфийские бабы тощие, кажется, ещё чуть-чуть – пополам переломишь, да и взяться там не за что. Конечно, в походе Шор знает где от дома и козе рад будешь, да и остроухих нагнуть – первейшее дело. Альдмеры, они не считали людей… bahlaan krilon… достойными соперниками. Гордые, высшие, дети Альд… я до сих пор помню, как впервые увидел, как наши пленные на нас смотрят – как на безмозглый скот. Эльфы часто выказывали больше уважения грязи, чем нам – а мы были славными воинами, позже мы всю Атмору утопили в их крови!.. Помню, спросил какую-то их колдунью – не боится ли так смотреть. Я что угодно мог с ней сделать, на что бы ума хватило и сил. Я, верно, тогда младше тебя был; пьяный от битвы и мёда щенок.

Силгвир покачал головой. Он знал о надменной гордости древних – той, что жила в высоких эльфах; той, что несли в себе золотокожие под знаменами Талмора.

И не стоило быть провидцем, чтобы догадаться об ответе.

- Не продолжай.

- Нет, это мудрая история, Довакиин, - задумчиво сказал Рагот, - это мудрая история, цену которой я узнал гораздо позже. Та эльфийка тогда даже не взглянула на меня. Но я заставил ее ответить, и она ответила: что бы я ни сделал, я всего лишь один из рода людей, глупой и жестокой ошибки богов. А людской род хуже звериного. Позорно для альдмера проиграть человеку, но позор хуже смерти – опуститься с ним вровень. Я сказал ей – я заставлю ее поклясться в обратном. Я не знал ещё мастерства пыток, но, видит небо, я старался как мог. Унижения, которые я заставил ее испытать, сломили бы волю самого стойкого нашего воина, но щенкам иногда попадаются кости, что им не по зубам. Я убил её – почти случайно, в бешенстве от своего бессилия. Убить смертного очень легко. Сломать…

Драконий жрец хмыкнул – с едва заметной улыбкой.

- Интересно, как звали её. Я высек бы её имя на Стене хвалы. Позже мне объяснили – я ломал тело, но есть те, чей дух крепче тела, и тогда надо ломать дух; позже я узнал – любого можно подчинить так. Но знаешь, Довакиин, я до сих пор помню, как она на меня смотрела. И до сих пор это будит во мне бешенство хуже звериного. Поэтому благодари небо, что в тебе не осталось привычек древних твоих сородичей. Я бы вырвал тебе кишки через глотку, если бы ты посмел так посмотреть на меня, маленький эльф.

- Да, замечательная история, - обескураженно пробормотал Силгвир. Он очень надеялся, что в рассказе Рагота не было тайного урока, который ему надо было вынести.

- Посмотрим, есть ли ещё красивые девки в роще Кин, - как ни в чем не бывало хмыкнул атморец. И бодро оглянулся: - Ты не отвлекайся, Довакиин. Rotsewerid не окажется в твоей голове просто так. И не переставай пробовать Faad. Изучение Слов занимает много времени, но если ты не будешь ничего делать, то даже Ака успеет облинять от старости, пока у Героя хоть раз получится согреться.

Некогда вытоптанная сотнями паломников тропа сейчас струилась узкой лентой, но земля не спешила отбирать у людей последнюю дорогу к древнему святилищу. Вечно молодые деревья старше самых старых Прядильщиков перешептывались шелестом листьев и скрипом ветвей, встречая путников. Силгвиру почудилось на миг движение крепко впившихся в камень корней, но спригганы, священная стража лесов, не спешили тревожить их.

Лес узнавал своих детей.

И терпкий сосновый аромат приветственно вплетался в волосы, когда Силгвир протягивал руку к гордо вспушившимся иголками ветвям, и чуть теплей шелестел ветер в верхушках деревьев, когда тот же жест почти неосознанно повторял Рагот.

Златолист был семенем одного из старейших древ в Тамриэле – были ли их семена рождены в лесах прежнего мира?.. Помнили ли их потомки старые песни, что звучали в Предрассветной мгле?..

Сосны расступились, обнажая огромную заснеженную поляну. Деревья обступали это место, но не смели ступить внутрь незримого круга.

Коснуться застывшего величия смерти.

Нарушить льдистое ожидание бессмертия.

Перед ними возвышался древний курган.

- Sahloknir, - почти беззвучное дыхание Рагота растаяло паром в промерзшем воздухе. Воин неподвижно смотрел на скелет дракона, нелепо распластанный на земле рядом с могилой.

Силгвир отступил на шаг – не из страха, но уважения. Салокнир сразился с ним, Драконорожденным – и проиграл; в том не было позора и не было бесчестия. Бессмертие берёт себе только лучший, второму же наградой становится смерть.

Такова истина Дова. Vahzen, взятая силой.

Рагот шагнул вперёд – тяжело, словно каждое движение его сковывал мертвенный лёд Времени, что однажды остановилось и не двинулось дальше. И опустился на колени, не смея – или не желая подходить вплотную к древним костям.

- Zu’u honah ni sil, - глухо произнес драконий жрец. – Я не чувствую души в нём.

Рагот повернул голову, бесцветно взглянул на Драконорожденного.

- Свет в твоей груди слепит и оглушает меня, Dovahkiin. Ты сожрал его душу. Ты украл его бессмертие. Он мёртв, как никогда не должен быть мёртв Dovah; больше он не сможет вернуться на землю смертных.

Босмер растерянно покачал головой. Он шагнул вперёд, пытаясь что-то сказать – но он не знал слов, которые были бы верны сейчас, а нужные Слова языка драконов были ему неподвластны.

- Может быть, - тихо сказал Рагот, не отводя глаз, - если вырвать тебе сердце, все души, что заперты в тебе, смогут вернуться.