— Мне срать. Пусть этот важный человек решает проблемы со своим братом, а не со мной.

— Буду надеяться, что через пару недель ты будешь таким же смелым! — Тога поиграла бровями и, похлопав дернувшегося Бакуго по плечу, направилась к своей точке. — Кстати. — Бакуго, уже порадовавшийся тому, что она свалила, повернулся. — Ты, значит, оборвал все контакты, ну, знаешь, с Миком? — Она свела два указательных пальца и развела, визуально изображая сказанное. — Мне птички нашептали.

Количество неровных складок на лбу Бакуго удвоилось.

— Какое твое дело?

— Передай мне свою базу! — восторженно воскликнула она и сразу же напоролась на выставленный средний палец, нисколько не унявший ее энтузиазма. — Я не гордая, могу подождать.

Бакуго хотел показать ей еще один, но не мог из-за коробки. Поэтому он на словах послал ее к черту и развернулся.

— Если что, ты знаешь, где меня искать!

Бакуго знал, поэтому и вычеркнул из головы несколько маршрутов.

Бакуго разобрался со всеми делами под вечер.

Поставив мотоцикл в гараж и заблокировав дверь, он направился домой, в который раз раздражаясь с невозможности закурить во втором районе исходя из разумных предостережений — эти чертовы стервятники готовы накинуться на любого, лишь бы получить лакомство от своих наручных хозяев в виде парочки баллов.

Бакуго не нравилось, что он превращался в трясшегося из-за каждого балла двумордого, но… Бакуго вздохнул. Тот уже не был похож на чихуа-хуа местного разлива. Бакуго помнил, как тот забил на свои обожаемые новостные передачи и как уселся к нему на кровать, как проигнорировал заявление Сэро о том, что он торчал месяц в «серой зоне», как не стал вдаваться в нравоучения во время нарушения комендантского часа и как отказался возвращать свои баллы даже после того, как он, Бакуго, сильно на этом настаивал.

Все это заставляло Бакуго делать то, что ему претило: менять мнение. Вешая на людей ярлыки, он отсеивал встречающееся в жизни дерьмо. Тодороки, к глубокому сожалению, к дерьму не относился. Открывшаяся сторона соседа заставляла постоянно возвращаться к мыслям о нем, придурке, которого он планировал выставить из квартиры через восемнадцать дней. И думать над тем, что его общество продолжало бесить, но не так, чтобы пинками погнать с балкона прямиком вниз, не было золотистым куполом, венчающим собор мыслей.

Бакуго чувствовал себя полнейшим идиотом, когда не хватило духа (ой, какого духа, Бакуго прекрасен во всем) позвать его к друзьям, из-за чего пришлось писать сообщение о забытом, блять, баллончике.

Бакуго Кацуки никогда не забывает баллончики. Чем и поспешили уколоть Каминари с Ашидо (будто без них он не чувствовал себя так, словно выворачивался наизнанку — к хреново сшитым краям и торчащим петлям).

Бакуго хотел, чтобы встреча с друзьями раз и навсегда выбила — хоть дверным косяком, хоть арматурой — из его головы двумордого. Продуманный (не особо) план, обязанный вернуть его жизнь к спокойствию и равновесию, которых его так нагло и бесцеремонно лишили. Двумордый мог выкинуть какую-нибудь херню: сказать Сэро, что думает о его низком рейтинге и его гражданской сознательности, во всеуслышанье заявить, что распитие алкогольных напитков и громкое слушанье нелегальщины ужасно во всех отношениях (или что там говорит элита, высокомерно поднимая подбородок), или что граффити на стенах — чистой воды вандализм, а не уличное искусство (ну уж точно не выжигать его спину взглядом, под которым хотелось то ли стянуть толстовку, то ли надеть еще одну).

Бакуго не рассчитывал в предрассветных лучах увидеть его, расслабленно слушающего истории Каминари и сонно улыбающегося на шутки Ашидо.

Бакуго, составляя план, облажался по полной.

***

Бакуго сидел на кровати, скрестив ноги и положив на них ноутбук, на крышке которого разместил несколько альбомных листов; не самое удачное расположение для набросков для граффити, но идти за стол на кухню было откровенно лень. Тодороки, проводящий выходной в квартире, сидел возле открытого шкафа, рассматривая немногочисленные книги, притащенные прошлым хозяином.

— У тебя… довольно разнообразная библиотека, — сказал Тодороки, рассматривая обложки вытащенных книг, жанры которых метались от антиутопии до фэнтези, от фантастики к драматургии, от любовных романов до ужасов.

— Ну да. Проблемы?

— Нет, никаких.

Бакуго начинал жалеть, что подпустил двумордого к личным вещам.

— Там даже есть чья-то биография, — сказал Бакуго, проводя линии заточенным карандашом.

— Зачем тебе чья-то биография? — Тодороки переводил отрешенный взгляд с книги — с вытащенной биографии на Бакуго и обратно.

— Третья шла в подарок, — вспомнил Бакуго странную акцию новенького продавца на рынке. — Либо это, либо книга по аэродинамике.

— Лучше бы взял книгу по аэродинамике. Сконструировал бы самолет и улетел отсюда.

— У тебя чувство юмора прорезалось или что?

— Я всегда был смешным. — Чуть помолчал. — Возможно, я преувеличил.

Бакуго громко фыркнул, возвращаясь к рисованию желтокожего мужчины с яйцеголовой макушкой. После того, как он внес последние детали и скептично рассмотрел рисунок под шорох перелистываемых страниц, показал его Тодороки и мысленно ударил себя по лбу: ну нахрена он ему показывает, зачем вообще…

— Это оригинально, мне нравится, — произнес Тодороки, рассматривая рисунок (и нет, Бакуго не испытал довольство за то, что этот придурок похвалил его). — Он выглядит убитым жизнью. Как будто взял ипотеку и влез в долги.

— Или он просто сожрал что-нибудь не то. — Бакуго положил рисунок на колени, чтобы сделать круги под глазами еще больше, как раздался решительный стук в дверь.

— Бакуго! Эй, Бакуго, я знаю, ты дома, открывай!

Бакуго помассировал загудевшие виски: только Киришимы ему не хватало.

— Бакуго!

…и Каминари.

Бакуго поднялся. Тодороки, сидящий с книгой в руках, прикрыл ее и посмотрел в коридор, в который вломились Каминари и Киришима.

— Какого черта?! — воскликнул Бакуго, стоящий возле распахнутой двери; друзья проигнорировали его недовольство, снимая в коридоре обувь, из которого поздоровались с кивнувшим им Тодороки и прошли в комнату.

Бакуго в который раз повторил, что он охренеть, какой заботливый и хороший друг, потому что не выкинул их за шкирку.

— У нас супер радостная новость, поэтому будь осторожнее с дверью, — погрозил Каминари пальцем, когда Бакуго захлопнул за ними дверь. Киришима же достал из рюкзака несколько бутылок пива, звонко стукнувших друг о друга.

— Моя дверь, че хочу, то и делаю.

— Это так по-детски, — засмеялся Каминари, пока Киришима протягивал Тодороки бутылку.

— Нет, спасибо.

— В тебе проснулся великий трезвенник? — усмехнулся Каминари и плюхнулся на диван рядом, приговаривая, как Тодороки может на нем спать, он же неудобный, и упрекать Бакуго в том, что он не заботится о своих гостях.

— И куда я должен положить его тушу?

— Можешь положить его рядом с собой, — предложил Каминари, поигрывая бровями и поднимаясь, чтобы занять место на кровати.

— Да щас, блять!

— Нет, — открестился Тодороки. — Я хочу проснуться без синяков на следующий день. — Если бы в руках Бакуго находилась бутылка, та бы непременно упала и разбилась, блестя осколками под светом еще не вышедшей луны. Под изумленные взгляды Тодороки пояснил: — Он пинается. Его одеяло постоянно валяется на полу под утро.

— Заткнись, — зашипел на него Бакуго, выхватывая бутылку у Киришимы и открывая крышку. И ничего он, черт возьми, не пинается (раз на раз не приходится). — Я всегда просыпаюсь с одеялом в кровати.

— Потому что я каждое утро укрываю тебя после работы, — спокойно произнес он.

Бакуго, держащий бутылку и крышку, замер. Затем сделал большой глоток, от которого растекшаяся по глотке горечь помогла избавиться от неловкости; ну этого еще не хватало.

— Мне завтра на работу, — добавил Тодороки, когда бутылка продолжала настойчиво смотреть ему в глаза.