Ярик ответственно поднимает голову, щурится, по открытой шее мажет пальцами. Бормочет тихое «не-а» и для верности, дотянувшись, касается его шеи губами.

Саша фыркает почти неодобрительно — а потом, не выдержав, сам прижимает его к себе так, будто ещё чуть-чуть — и затрещат кости. Трётся щекой о волосы, разлохматив их ещё сильнее; вздыхает судорожно.

Ярик не против. Ярику это почувствовать, п р о ч у в с т в о в а т ь надо очень — что человек здесь наконец-то, рядом, по-настоящему рядом; Ярик у него в квартире чувствует себя больше дома, чем в своей.

Кресло, на самом краешке которого он сидит, едет куда-то назад, не выдержав движения — Саша торопливо прижимает Ярика покрепче, не давая красиво улететь носом в пол.

— На диван, может? — предлагает. — А то свалишься. И разобьёшь нос. Или лоб. Скажут — я тебя побил… в какой-нибудь тёмной подворотне.

Ярик снова отрицательно мычит. Двигаться не хочется. Хочется, чтобы Саша продолжал просто держать и нести какую-то расслабленную чушь, дыша теплом в макушку и рассеянно гладя по плечам.

Ну и может быть, ладно, совсем перебраться к нему на колени.

— Я за все эти полгода столько не улыбался, как сегодня, — бормочет вдруг Саша.

Ярик рассеянно кивает снова, впитывая его тепло и каждое касание; чувствуя, как вздымается грудь при дыхании, как сердце стучит всё спокойнее, как пальцы касаются обтянутых футболкой плеч, прошивая мурашками. Саша скашивает на него глаза:

— Ты онемел на радостях?

Ярик пожимает плечами. Саша трёт ладонью его спину, утыкаясь в волосы. Бубнит почти неразборчиво:

— Я скучал. По этому всему скучал. По этим всем неотрепетированным дуэтам мимо нот… по бреду, который ты несёшь двадцать четыре на семь, тоже скучал.

Ярик фыркает. Обидеться бы, да никак — в словах про бред слишком много нежности, да и Саша явно не пытается задеть. От него и не обидно получается — слишком уж спокойно рядом с ним, в его доме, в его руках; не приходится, сжимая зубы, напоминать себе, что всё это сказано в шутку — Саша слишком хорошо знает, где шутка переходит в обиду, и никогда не пересекает этой границы.

«По тебе скучал» не звучит, но слышится; не в словах даже — в интонации, в малейшем движении.

Ярик тоже скучал — хотя бы по тому, как его понимают не с полуслова даже, с полужеста, с полувзгляда; по совместному смеху от взгляда друг на друга, по тому, как голоса сплетаются без всяких репетиций, как кто-то рядом готов его подхватить на любом косяке… не дать нос разбить ни буквально, ни метафорически.

По Саше. По ощущению его рядом. По чувству безопасности и спокойствия в его руках.

— Не спи там, — хмыкает Саша. — Давай всё-таки двигаться в сторону кровати, а?

— Ты хочешь, чтобы я лапал тебя там? — всё-таки подаёт голос Ярик.

Саша смеётся, откинув голову и прижав его к себе. Выговаривает:

— Отвратительно звучит! Господи, Баярунас, ты ужасен.

— Потрясающе звучит, — урчит тот — и льнёт всем телом, совсем опасно свешиваясь со своего стула.

— Маньяк!..

— …прости господи?

— Я играл Иисуса, я отпускаю…

Алисино внезапное «вы всемогущий маг и волшебник?» заставляет обоих подскочить; яриково «эээй, волшебник тут я!» сливается с сашиным «Алиса, стоп», тонущим в искреннем хохоте.

Стул решает, что сейчас самое время отъехать назад окончательно — Саша едва успевает удержать Ярика от падения, почти полностью утянув его на себя. Второй стул жалобно скрипит под ними, но выдерживает.

— В кровать, — говорит Саша весомо, глядя в подозрительно блестящие глаза. — Если ты навернёшься, твои фанаты мне не простят. И я себе тоже.

— Я играл Иисуса, — фыркает Ярик, — я отпущу тебе этот грех.

Саша смотрит ещё долгую минуту — и, почти больно стиснув руки на его рёбрах, мучительно нежно касается губами губ.

========== Алиса ==========

Ярик неуверенно переступает порог; оглядывается с интересом и какой-то осторожностью.

— Так поменялось всё, — бормочет. — Твой дом меня забыл, наверное.

Сашина спина вздрагивает чуть заметно — он замок торопливо дёргает, закрывая. Ярик не успевает среагировать, когда его сгребают в объятия — не то чтобы Ярик собирался сопротивляться, конечно.

Немного-слишком-порывисто, немного-чересчур-резко; выдавая вихрь под вроде бы спокойным выражением лица.

— Не забыл, — выдыхает Саша ему в шею. — Ни я, ни дом. Мы тебя помнили. И ждали. И любим.

Ярик утыкается в него, расслабляясь в родных руках. Саша прижимает его крепче, будто всем телом почувствовать пытаясь — и отстраняется с явной неохотой, напоследок поцеловав в висок.

— Ты проходи. Разувайся-раздевайся… я чайник сейчас.

— Ты — чайник? — фыркает Ярик, пытаясь разрядить атмосферу.

— Очень смешно, — ржёт Казьмин, скрываясь в комнате.

Ярик проходит — всё так же неуверенно. Осторожно тянет воздух — сашин дом пахнет привычно, и всё-таки немножко по-новому. И изменилось всё очень — перестановка, новый шкаф; даже диван, на котором они столько раз… — Ярик краснеет немного — даже диван новый.

На диван он осторожно и садится, будто боясь, что его может засосать внутрь. Саша из кухни выглядывает:

— Тебе ведь этот твой кошмарный чай? Сойдёт кружка с моим лицом или что-то адекватнее поискать?

— Сойдёт. А… а откуда у тебя этот мой кошмарный чай? — озадаченно моргает Ярик. — Ты не пьёшь же.

Саша неловко пожимает плечами:

— Говорю же… мы тебя ждали. Я и дом. Даже «Алиса», и та ждала. Да, Алиса, мы ждали?

Ярик подскакивает от внезапного «Как вы, милая? Что нового?» приятным женским голосом. Саша хохочет:

— Она опять решила, что я женщина. Но она ждала!

«Ох уж эти женщины!» — поддакивает та.

— Алиса, стоп!

Саша выходит с дымящейся чашкой; на стол ставит, встряхнув обожжёнными пальцами. Колдует что-то в компьютере — Ярик видит заглушку стрима из-за его спины и залипает немного на его движения, на него — такого домашнего и родного, что щемит сердце. Саша рядом на диван садится, хлопает ладонями по обивке:

— Заценил уже? Новый. Смотри, широкий какой, я просто кайфую, — и назад заваливается, на спину, утянув Ярика за собой.

Тот испугаться падения не то чтобы не успевает — просто не может. Не рядом с Сашей, не в его руках — слишком спокойно в них, чтобы бояться. Ярик просто разворачивается, обнимая его поперёк груди; утыкается в шею носом и просит тихо:

— Мы можем чуть-чуть так полежать? Пожалуйста, пять минут?..

Саша обнимает его чуть крепче и коротко целует в макушку; Ярик чувствует, как он кивает, и закрывает глаза, просто дыша и ощущая его рядом. Этого так чертовски не хватало, что сейчас немножко тянет заплакать.

Эмоций слишком много. И чуть-чуть дрожат руки.

— Сейчас как окажется, — Ярик вздыхает, — что мы петь разучились. Дуэтом, в смысле. Тандемом. И всё.

Саша его по лбу легонько щёлкает:

— Это откуда такие мысли в голове? Фу, брось. Всё у нас хорошо, мы умеем петь. Алиса, мы умеем петь?

«Мы круты, чувак!» — заявляет та. Ярик, фыркнув, легонько пихает его в бок:

— Я скоро ревновать к ней начну. Алиса, кого Саша любит больше, тебя или меня?

«Вас, конечно», — заверяет она. Саша смеётся, ласково разлохматив ему волосы:

— Ну вот, а ты сомневался. Алиса, стоп, замолчи!

И легонько, будто на пробу, касается губами губ.

Экран сходит с ума от оповещений — и Ярик вздыхает, отстраняясь:

— Тебя там хотят.

— Нас хотят, — наставительно поправляет Саша и, вздохнув, поднимается с дивана. Ярика тянет за руку.

Ярик, не удержавшись, обнимает его ещё разок. Саша прижимает его к себе.

Стрим задерживается ещё на чуть-чуть — на такую нужную долгую минуту, когда не получается друг друга отпустить.

И, конечно же, они не разучились петь — ни вообще, ни дуэтом; Ярик, окончательно это осознав, в восторге хватает Сашу за руки. Тот смеётся, коротко сжимая его пальцы.

Ярик честно старается за него слишком уж не хвататься — правда; просто получается не всегда. Саша улыбается понимающе и будто невзначай цепляет под столом его пальцы.