Саша устраивается за кулисами и слушает, прислонившись к стене. Кусает губы — слишком много в знакомом голосе беспомощности, отчаяния, прорывающихся рыданий; всё, как всегда, слишком. Не привыкать — не привыкнуть никак.
Голос взлетает — ещё немного, и сорвётся — на невозможно долгом «смертный час мой». Саша жмурится — вот сейчас, через паузу, ещё немного, и это закончится. Сейчас, разорвётся снова тишина тихим «ныне дух мой стал…» — и…
Вот сейчас.
Вот…
Слишком тихо. Неправильно тихо, Саша ловит себя на том, что задержал дыхание, лишь бы не нарушить тишину ни малейшим звуком. Встревоженно переглядывается с Кириллом. Пауза должна была кончиться вечность назад, почему она не кончается?
Блять. Ярик. Там Ярик. Один.
Саша выглядывает осторожно из-за кулис — как раз вовремя, чтобы увидеть, как тот, стоявший на коленях, подаётся неловко вбок и садится-падает на сцену, отчаянно делая вид, что всё в порядке.
Саша прячется обратно, нервно кусая губы. Ярик там, на сцене, пытается исправить положение, отчаянно делает вид, что всё хорошо — не под контролем, конечно, но и не совсем плохо, и сейчас всё исправят, ну вот сейчас…
Саша едва удерживается, чтобы не вылезти на сцену раньше времени. В окончании песни сдерживаемая из последних сил истерика слишком слышна; Ярик заканчивает, слава богам, и остаётся сидеть на коленях. Саша к нему подходит осторожно, по плечу хлопает, привлекая внимание; протягивает руку. Ярик за неё хватается, как за спасительную соломинку, с явным трудом поднимается на ноги. Саша на пару мгновений («Держи себя в руках, Казьмин!») прижимает его к себе — скорее убедиться, что он живой и рядом, чем ради чего-то ещё. Ярик от него отлепляется, обнимается со всеми, благодарит в тысячный раз и ретируется за кулисы.
Саша находит его в гримёрке — стоит, на столик оперевшись, будто ноги его не держат, и дышит как-то загнанно. Отчаянные глаза поднимает, услышав знакомые шаги:
— Саш…
Саша молча сгребает его в объятия. Ярик утыкается куда-то в дурацкую надпись про Баярунаса и шелка (ну что, потроллил, молодец, доволен?), за футболку на спине цепляется, дрожит всем телом мелко-мелко, прижимаясь изо всех сил.
— Господи, это же надо было так… — бормочет он.
— Эй, вот не начинай, — чуть встряхивает его Саша. Растирает костяшками пальцев спину под тонкой рубашкой, накрывает руками плечи, будто от мира пряча. — Слышал, как они аплодировали? Они тебя любят.
— Не могу же я этим… п-пользоваться, — заикается он, — и чтобы такая лажа…
— Ярик, — Саша оглядывается, убеждаясь, что вокруг никого, и коротко целует его в висок, на миг лбом ко лбу прижимается, — это не твоя лажа. Ты не виноват. Ты справился с внештатной ситуацией шикарно, даже вон рекламу дать успел. И допеть смог. Всё хорошо.
— Мог бы акапельно допеть сразу, — вздрагивает тот плечами, — а не тянуть вот это вот…
Саша возразить не успевает — на них обоих, накрывая с головой (и действительно пряча от мира, куда уж тут Сашиным рукам), падает тяжёлая дед-морозовская шуба. Ярик дёргается, от неожиданности к Саше ещё теснее прижавшись, потом, вздрогнув от гордеевского «ну что, дети мои», пытается отстраниться и начинает вытирать глаза. Не успевает — Кирилл обнимает обоих за плечи поверх шубы, не дав никуда деться.
— Ну что, дети мои, — повторяет он, — продолжаете аудиторию у нас отбивать? Вот Дедушка Мороз себе пометит, что вы себя плохо ведёте, и подарков никаких не даст. И будет вместо вас петь мальчик Алёшенька…
— Да какая а-аудитория, — снова заикается Ярик, — после такой «Гефсимании»? Пусть уж правда… Алёшенька…
Саша торопливо тянет его на себя, слыша в голосе снова подступающие рыдания. Ярик всхлипывает ему в плечо. Кирилл хмыкает:
— Ладно, дети мои, я передумал. Подарю я мальчику Ярославу слуховой аппарат — мальчик Ярослав, похоже, собственных зрителей не слышит. Мальчик Сашенька, нужен ему слуховой аппарат?
«Мальчик Сашенька» нервно смеётся:
— Я ему об этом и говорю, только меня он тоже не слышит. У меня вон даже песня под это — «слушай, Джизус!» — а он ни в какую. Как есть Иисус.
Ярик возмущённо дёргается. Саша прижимает ладонью его затылок:
— Нет уж, ревёшь в мою футболку — реви, а шубу дедушке портить не надо, дедушка обидеться может.
— Дети мои, вас, может, наедине оставить? — хмыкает «дедушка», забирая с них шубу и снова её надевая. — Только давайте без сильно нежной скрипки, а то у дедушки будет психологическая травма, если он неудачно зайдёт. — Кирилл ненадолго серьёзнеет: — Нормально всё? Вы как?
— Да при чём тут «вы», — Саша обвиняюще тыкает в Ярика, — это он всё, я тут так, рядом постоять в виде жилетки.
— Ну стой, — с сомнением говорит Кирилл. — Премьеру свою не простой. И жилетки у тебя нет, попробуй лучше костюм Снегурочки, вон валяется.
И уходит. Саша запоздало открывает рот, чтобы возразить насчёт «скрипки», но возражать уже некому. Ярик дёргается, отстраняется, трёт глаза:
— Точно, Саш, у тебя же премьера песни, а я тут…
— А я тут, — перебивает Саша. — Сам же говоришь, что я тебя вечно до слёз довожу, так и кому это исправлять, если не мне?
Ярик неуверенно улыбается.
— Ну… в конце концов, они правда аплодировали, да?
Саша с облегчением кивает, хоть и знает, что загоняться это существо будет ещё долго. Хоть кризис миновал, и на том спасибо.
— Скотина ты всё-таки, Баярунас, — говорит он. — Что вот это было такое? — и гладит его по щеке, копируя его жест двадцатью минутами ранее.
Ярик прикрывает глаза, ластясь с абсолютно блаженным видом.
— Любовь, — говорит он невинным голосом. — Христос всех любит. Иуду своего особенно.
— Богохульник, — ворчит Саша. — Вот тебя с твоим роялем гнев Божий и настиг.
Руку, впрочем, не убирает. Снова, чуть наклонившись, прислоняется лбом ко лбу — слышно, как Кирилл говорит что-то на сцене, значит, не зайдёт. Никаких психологических травм дедушке не надо, тут их и без него достаточно.
— Я таким уродом моральным себя чувствовал, когда ты там на меня смотрел, а я орал, — говорит тихо. — Будто правда…
В волосы вплетаются тонкие пальцы. Саша прикрывает глаза, расслабляясь немного и снова теряя слова — теперь, к счастью, ни петь, ни обвинять, ни отталкивать не надо, можно себе позволить… немного. Совсем немного…
Они успевают привести себя в порядок и допеть концерт; Ярик успевает на свой поезд, Саша — с кем-то сфотографироваться и пообщаться; уведомления из Инстаграмма приходят скопом, много, но одно он привычно взглядом выцепляет из прочих.
«…@kazmin_official по-прежнему доводит до слёз на “Тайной Вечере”…»
«Скотина ты, Баярунас», — пишет он беззлобно.
В ответ прилетает сердечко и «зато твоя». Саша смеётся, закрыв рукой лицо.
Ладно, может, всё не так уж и плохо.
========== Сердце ==========
Комментарий к Сердце
ЧерныйЖемчуг с её гифками и Лине с ночными разговорами посвящается.
Ярик приезжает в Москву уже ночью совсем, уставший и замёрзший до костей. Перед Сашиной дверью замирает на долгие мгновения, с мыслями собираясь; открывает своим ключом, тихо стягивает в прихожей ботинки, в комнату осторожно заглядывает.
Саша спит, уткнувшись в подушку и свесив с кровати руку. Ярик замирает в дверях, глядя на него — домашнего такого, уютного, волосы растрепались, лицо закрыв; не разбудить бы, устал же человек. Ярик делает шаг назад. Мелькает мысль устроиться на диване, чтобы не мешать.
— В джинсах под одеяло не пущу, — неразборчиво бормочет Саша. Смахивает чёлку с лица, приоткрывает глаз: — Подожди, это Ярик или там меня грабить пришли? Нихрена не вижу.
— Я, — хмыкает Ярик.
— А я надеялся, — вздыхает Саша и закрывает глаз обратно. — Всё равно в джинсах не пущу.
Ярик неуверенно улыбается и идёт переодеться в домашнее. Снова заглядывает, пытаясь понять, спит Саша или ещё (уже?) нет. Тот молча, не открывая глаз, отодвигается к стене и поднимает руку с зажатым в ней краем одеяла.
