Осколки вспыхнули звездным светом, сцеженным сквозь мокрую белую марлю, вихрем унеслись вниз, в разбросанный крупой снег, и Рейнхарт, осторожно и со знанием дела очистив всё той же ногой проход от оставшихся острых крошек, крикнув Уэльсу, что сейчас заберется внутрь и оттуда уже откроет и ему, поэтому милому мальчику придется с десять секундочек подождать, скрылся в угрюмом, что копоть, проёме, оставляя юношу ошалело и мрачно размышлять, что…

Что ведь не каждый же, черт возьми, так умеет.

Чтобы так ловко, так легко и с таким… родным триумфальным блеском в глазах, будто брался за любимое дело для ведьмы, насылающей посредством долгой практики проклятия так же искусно, как иные соседи пряли снятую с мертвых белых овец шерсть.

У ведьмы вот метлы-кошки-снадобья и дурная-дурная пропащая слава, стоящая пожизненного печального одиночества да единственной подруги-ласточки, зато овцы живы, овцы с шерстью, овцы не мерзнут, а по утрам любопытных соглядатаев, покусившихся на чужую отару, отпугивает свирепым рёвом железная черная курица, выращенная из такой же железной черной лягушки…

А через секунд так тридцать, оживив внутренности дома светом, бражным, как янтарный эль, Микель, отыскав где-то там запасные ключи, о поисках которых всё это время орал сквозь запахнутую, но всё еще пропускающую звуки дверь, с радостной взъерошенной улыбкой вырос на пороге, обхватывая продрогшего мальчишку и силой затаскивая того внутрь прежде, чем успел даже заметить застывшее в стеклянных глазах извивье незаданного тревожного вопроса.

Первое, что они сделали, едва заявившись домой и заперев на все существующие замки дверь — это, переглянувшись, бросились носиться наперегонки по дому, в ужасе и нашептывающем на ухо адреналине сдергивая с кресел, дивана, кровати, шкафов и прочих пыльных уголков завалявшиеся пожеванные тряпки, чтобы, тщательно осматривая каждый участочек стены или проглядывающего разбросанного хлама, перехитривая летающих туда-сюда хохочущих турецких караконджулов, приняться избавляться от проклятых зеркал.

Едва на глаза попадался осколок стекляшки или иной отражающей поверхности — как на тот тут же набрасывали тряпицу или же и вовсе разбивали на куски, заметая осколки ногой куда-нибудь под коробку или за плинтусину, открывающую засоренный газетой да каменной штукатурной крошкой грязный лаз.

Рейнхарт, попутно пнув провинившегося нахала-кота и наподдав тому еще и от согласившегося — весьма скупо и весьма нехотя — на «поделом» Уэльса, пособирал все попавшиеся на глаза свечи, сбросил те в одну коробку и, убедившись, что нигде ничего, способного худо-бедно самостоятельно воспламениться, вроде бы не осталось, притащил в гостиную — а попутно и их спальню — несколько непроверенных ночников да торшеров с вкрученными электрическими лампочками и, играя в причудливую мрачную романтику, принялся поочередно запихивать те в розетки, пока не узнал, что три из шести всё-таки работали и света, в общем-то, хватало на то, чтобы комната погрузилась в приятный спелый грушевый привкус.

Занавесились все до последней шторы, окно на чердаке заставилось подтащенным двойными усилиями шкафом, своровавшим с верхних этажей последний свет. Хлынула в ванну горячая вода, и пока Юа скакал неприкаянным призрачным жеребчиком по комнате, пытаясь увернуться от вознамерившегося полечить его мужчины, цепляясь подолами надетой насильно ночной рубашки за разбросанные по полу сухие ивняки — то ли ветром их занесло, то ли Микель развлекался да теперь подзабыл, покуда распихивал по углам тыквы да собранных из деревяшек скелетов в паучьих шляпах-вуалях, — злое льдистое колдовство потихоньку оттаивало, потихоньку освобождало его сердце, вместе с тем…

Вместе с тем выпуская наружу и какое-то совершенно дикое, пропитанное протопленными углями да мертвой облепихой отчаянье, обозвавшее себя трясущимися руками, пересохшим горлом и последней каплей сил, утопившихся в накопленной хладной сырости разбухших от дождей-снегов досок.

В конце концов, поддавшись соблазняющему симбиозу Рейнхарта и костру осенней взвеси, мягко обглодавшему его согревающиеся кости, Юа позволил дурацкому лису поймать его, повалить на пол, заняться чертовой пронзенной ногой, бережно — и на сей раз даже умело — перетянутой марлей, йодом, ворохом мазей да поверху еще и еще бинтом, чтобы наступать, как на копыто, попутно спотыкаясь об иную — чересчур короткую теперь — ногу.

Рейнхарт целовал ему коленки, целовал пальцы ног и низ горячего чувствительного живота, задирая кружевную длинную юбку. Целовал, конечно же, опущенный член и мягкие яички, балуя теплым неторопливым дыханием, и Юа, прикрывая глаза, разрешал и себе, и мужчине творить всё это безумство, таять, нежиться и невольно проваливаться в очередную дрему, которая не усыпляла тела, не лишала способности говорить или даже видеть, но лишь немножечко, совсем чуть-чуть — убаюкивала бьющуюся белой снежной птицей душу, насылая прелую хвойную истому и бархат персикового сока по груди да рукам.

Юа помог курчавому идиоту привести в порядок его собственную избитую руку, позволив себе короткий скованный поцелуй в израненные костяшки, и, отвернувшись, не желая видеть ни желтых обомлевших глаз, ни загрохотавшего на всю комнату просвечивающего сердца, поспешно побрел в ванну, на ходу рыкнув, что если тупой лис хочет — может идти вместе с ним, а если будет тупить — пусть сидит снаружи и терпеливо ждет своей очереди.

И конечно же тупой лис тупить не стал.

Конечно же бросился следом, перехватывая на самом пороге, перенимая на руки и внося в дурную каморку этакой напыжившейся цыганской невестой с горящими индийскими глазами и неиссякаемым жаром под возлюбленной кожей.

Конечно же лису было весело и глубоко наплевать, сколькими матерными словечками его обзовут и какими еще изысками порадует слух богатый на выдумки боготворимый язычок, и конечно же Юа, не желая расстраивать любимого балбеса-хаукарля, старался, фантазировал, изобретал всё новые да новые красоты, покуда горячие объятия погружали его в куда как менее горячую воду, оглаживая подрагивающими пальцами всё совершенное тело разом…

И ночная темень снаружи, затаившись под зашторенными окнами, возводила пустые трухлявые очи, морщила обрюзгшие щеки, затягивала мшистую рубленую песнь и плела на кончиках спиц-водомерок паутину, с пустой страшной улыбкой гадая, кому же нынче в неё попасться?

Кому в ней увязнуть, кому не перечесть поутру сломанных тонких косточек?

Кому…?

⊹⊹⊹

— И как ты предлагаешь в это… играть? — недоуменно уточнил Уэльс, сузившимися стальными глазами посматривая то на выросший перед ним экологически-природный «стол», то на Рейнхарта, сидящего по обратную его сторону и довольно складывающего под подбородком зажатые замком пальцы.

К слову, стол вовсе никаким столом не был, а был самым обыкновенным и самым настоящим… гребаным пнём, притащенным мужчиной откуда-то из задворок темного подвала, куда мальчишку, попытавшегося было сунуться следом, снова строжайше не впустили, наплетя ворох какого-то несусветного дерьма о страшных мельничьих ласках, кусающих за ноги, опасной темени и нехорошем любопытстве, с которым юным Гамлетам сживаться отнюдь не следует.

— Гамлетам вообще очень тяжело сживаться, сшиваться… жить, — заявил чертов придурок, ласково потрепав оцепеневшего юнца по челке и продемонстрировав тому выуженный из загадочных глубин… пень. С присохшей лесной травой, въевшимися намертво сыроежными грибами и даже трупиком застывшего в смоле да поганкином мертвом стволике жука. — Любящие Гамлетов — прокляты изначально, и я никак не могу с этим не согласиться, венценосный свет моих очей, а любимые ими самими — и вовсе безумны или мертвы. Мне, конечно, больше по душе вариант с безумием, и, кажется, я достаточно подхожу под это определение, чтобы поверить, будто мой маленький датский принц отвечает мне взаимностью, пока я всего лишь тихонечко сижу себе на троне старым облезлым королем. Видишь, дарлинг? Вовсе не нужно показывать мне свои зубки и начинать грубить — я всё равно не смогу тебе по достоинству ответить. У меня, как ты понимаешь, хорошие засаленные манеры, и врожденное чувство меры с головой выдает интеллигента, дремлющего внутри с самых первых дней незавидного бедняцкого рождения…