— На самом деле всё в этой истории предсказуемо и прозаично, и я бы никогда к ней не обратился, если бы не бесконечно всплывающие тут и там шепотки, будто Черную Королеву встречает на ночном рандеву то один сапиенс, то другой, то даже третий… Мне, стало быть, тоже захотелось на неё поглазеть, на эту мрачную Даму незнакомой страны. Особенно с учетом, что в картишки-то поиграть я любил всегда. Что же до самой нашей Леди, котенок… То ей, понимаешь ли, не улыбнулась судьба нарушить субординацию да прикипеть сердцем к червонному Валету, в то время как в Карточной Империи Королевы имеют право заключать союзы да заводить любовные интрижки только в пределах своей однообразной скучной масти. Во разрешение этой нерешаемой задачи, в глубочайшем из известных ей отчаяний, наша леди однажды сговорилась со своим возлюбленным и пообещалась тому убить Красную соперницу, безызвестную червонную Даму, дабы освободить престол и попытаться, переплевав чужие уставы, занять её место. Под покровом темной одинокой ночи пробралась она в их совместный замок, когда судьба снова повернулась к ней нещадной спиной: червонный Валет, перепугавшись обещающего свалиться на его плечи скорого греха, предал пиковую Королеву, разболтав страже о её замыслах, и, насмеявшись над той вдоволь вместе с Королевой иной, повелел запрятать отступницу в беспросветную темницу. На весь пиковый род с тех пор легла тень несмываемого позора, а сама Королева, терзаясь местью да разбитым сердцем, скончалась спустя несколько томительных дней в своём подземелье…

Закончив, наконец, с чертовой лестницей, Микель осторожно, отогнув медную подножку, поставил черное зеркало на стол и, поднявшись на колени, умостил перед матовой гладью волнующуюся свечу, задумчиво отсвечивающую пустынные алые ступени. Придирчиво прищурился под растерянным взглядом Уэльса, всё еще не понимающего, чего же тогда в этой Пиковой Даме такого страшного, если он бы и сам бы — пусть никогда и не признавая вслух — мог попытаться покуситься на любого, кто протянул бы к его Королю свои сраные руки. И даже не мог, не смешите, а просто… Просто взял и покусился бы. Убил бы к чертовой матери, заживо сдирая скальп и перегрызая проклятое предательское горло.

Рейнхарт тем временем добился отзывчивой гиблой тишины, будто бы вытекающей из пластинки старого царапанного граммофона, и, вынув из кармана запечатанную в платок умерщвленную плоть старых цветов, добытых с покрышки чердачного гроба, разбросал ту вокруг зеркала, пояснив насупившемуся Юа, что это — своего рода дань.

Точно так же предупредил, что круг из соли, в котором они оба сидят — нерушимый оберег, и что выбираться из того ни в коем случае не следует, если только мальчик-Уэльс не желает повстречаться с пришедшей по их душу ведьмой один на один.

Правда вот под нос кудлатая скотина оговорилась, что оберег этот обычно ни у кого, кроме истинно верующих фанатиков, не работает, и с учетом, что ни он, ни Юа вообще ни во что особенно не верили…

Впрочем, так и не завершив своих последних строк, лисий плут, виновато отсмеявшись, вновь взялся за жирную помаду и принялся, покусывая губы, с дрожащей сосредоточенностью вырисовывать над восьмиступенной лестницей…

Растекающуюся, оставляющую по стеклу грязные разводы, дверь.

Воздух всё еще пах горем, выливающимся вместе с соком кровоточащих пальцев безымянного пьяного художника. Воздух всё еще обжигал гортань и становился едко-черным, смолистым, порождая в сердце Уэльса всё большую да большую смятенную неприкаянность, раз за разом собирающуюся да концентрирующуюся у подножия рождающейся на свет страшной двери…

— Что с ней не так, Рейн…? Что с ней не так, с этой поганой Дамой, если даже нужно чертить чертовы… обереги? Чего ты мне не договариваешь и… для чего — слышишь? — её вообще призывают? Ответь ты мне уже нормально, если додумался сюда притащить и устроить всё это!

Вырисовав дверь, растерзав размытым кончиком надломившийся замок, мужчина отложил помаду, обдал медленным, задумчивым и как будто… немного извиняющимся — но и только — взглядом побледневшего тоскливого мальчишку и лишь после, сложив перед алтарем замком руки да прикрыв ресницы, шепотом искупился:

— После смерти Королевы Пик загадочным образом погибли и червонная Королева и её суженный Валет, и нерушимое проклятье пало на всю Карточную Империю разом. Уж не знаю, котик, как слухи об этом просочились в наш с тобой скрупулезный мир, не сама ли Мертвая Дама нашептала нам об этом темными бессонными ночами, но спустя годы и вечности каждый второй безбашенный сапиенс пытается отныне призвать к себе Королеву Пик, которая, говорят, весьма и весьма охотно является в том случае, если у вызывающего имеется к ней непосредственной важности дело. Ко всем остальным… Всем остальным остается лишь играть в игрушки да запугивать черными ритуалами собственный адреналин, мой золотой.

— И какое дело кто-то может к ней иметь? — непроизвольно коченея костьми, выдавил из горла Юа, с недоверием и легкой паранойей оглядываясь по темнеющим и темнеющим — будто снаружи отключили небесный свет и звезды ушли танцевать сине-красный вальс — задворкам сужающейся комнаты.

— Чаще всего месть, сладкий мой мальчишка. Месть за измену или предательство в сердечных делах. Или, быть может, ответ на не дающий покоя любовный вопрос, когда не хватает кишок подойти и спросить у объекта воздыханий напрямую. Пиковая Дама — леди крайне нестабильная; она, говорят, обожает душить людей и пытаться выкрасть у тех душу, дабы затащить в свой собственный мир, и пусть она охотно помогает, пусть выслушивает и позволяет вдоволь налюбоваться неприкрытой сатанинской злобой — имеется у неё и маленькая безобидная шиза: в конце своих дней дамочка каждого, кто осмеливался её вызывать, принимает либо за червонную Королеву, либо же за червонного Валета, а это, как ты понимаешь, весьма и весьма… Чревато нехорошими последствиями, дарлинг. Впрочем, для всего этого есть ряд рун, солей, обратных заклинаний и даже банальное разбивание зеркала, если успеешь её опередить, но работают, как принято считать, все эти вещицы только в том случае, если у госпожи Королевы не водится на тебя никаких особенных планов…

Юа, охренивший от подобного откровения, ошалело сморгнул с ресниц поналипшую дурь.

С ужасом покосился на чокнутого психопата, на его самовозведенный алтарь, снова на чокнутого психопата, вообще ни разу не понимая, зачем…

— Тогда нахрена её звать?! Ты что, всё-таки совсем больной, кретин?! Ты самоубийца хуев, я не понимаю?! Тебе-то за что и кому мстить, идиотина, когда я весь с тобой и всё у нас нормально?! Прекращай сейчас же свои буйнопомешанные представления, шизофреник чертов, и давай валить отсюда, пока ты и впрямь кого-нибудь не дозвался!

— Затем, что в нашем случае — это всего лишь праздничный розыгрыш, душа моя. Я ведь тебе уже объяснил. Она почти никогда не приходит к тем, кто зовет её просто ради баловства, милый мой неврастеник, а мне слишком хочется сделать этот Хэллоуин настолько запоминающимся, насколько я только могу. Поэтому никуда, сладкий мой котенок, я не пойду. По крайней мере, не до тех пор, пока не посмотрю, что у меня получится.

Однако Юа, худо-бедно разобравшись и твердо-натвердо уяснив, что никакой убийственной Дамы им здесь нахуй не нужно, придерживался совершенно иного мнения, проклиная все и каждый последующие Хэллоуины наперед, загодя, искренне желая, чтобы их никогда больше не было, чтобы сраный хаукарль их немедленно разлюбил, чтобы позабыл, чтобы что угодно вообще, лишь бы никогда и никак не!

Зверея и сжимая кулаки, мальчишка, напрягшись каждой внутренней жилкой, подобравшись прыгучим горным кугуаром, набросился было со спины на мужчину, намереваясь оттащить того прочь и разнести весь его сраный ведьмачий инвентарь в хлам, когда…

Когда с какого-то черта, даже не закончив нацеленного прыжка, удивленно распахнув глаза, полетел вдруг наземь сам, задыхаясь ударившим под дых острым и болезненным…

Локтем.

В следующую же секунду, пока в голове сумасбродно вертелось, а рот пытался вспомнить знакомые когдато слова, поверх него навалилась неподъемная и нетерпеливая мужская туша; Рейнхарт, оседлав его поясницу и бедра, крепко стиснул вместе колени, крепко ухватился за сурьмяные волосы на тугом затылке и, приподняв голову Уэльса кверху, ласково мазнув по аппетитному ушку голодным извечно языком, приложил того лбом о раскинутый по полу плащ, присыпая сверху заколдованным черным порошком змеиного шепота: