Страсти начали накаляться в тот переломный момент, когда самый обыкновенный, совершенно ничем не примечательный заборчик превратился незаметным глазу колдовством в забор со всех сторон ненормальный, но зато всяко завораживающий: покуда приближающийся сумрак разбрасывал серые плащи поверх зеленых мшистых платьев, канатные нити сменились длинными высушенными ветками да сучьями, очищенными от коры, а дощатые столбики обернулись в…

Оленей.

Низенькие и тоже коренастые, подобные диким добродушным лошадкам, северные олени вырастали из срубов пней, волновались ветвистыми коронами, распахивали вырисованные белой и черной краской глаза. Два бревнышка, несколько грубых взмахов охотничьим ножом да срезанные рога настоящего пасущегося зверя — и ограда прекращала быть просто оградой, становясь местом для игрищ окрестных фейри, в существование которых мальчик-Юа всё еще до последнего отказывался верить.

Даже когда Микель заявил ему, что вот, вот оно, неоспоримое доказательство стоит перед ним прямо воочию — юноша лишь с чувством послал того куда подальше, прицыкнув, что он-де совсем слетел с катушек, а забор, ясное дело, поставили хреновы люди, успевшие забраться и сюда тоже, хотя…

Хотя то, что рядом появлялось всё больше и больше непосредственных мелочей, сотворенных пятипалой рукой существа не то чтобы слишком разумного в своей разумности и уж тем более никак и никоим образом не волшебного, не могло по-своему не радовать: повесить-то на него дорогу Микель повесил, да только Юа сам больше отнюдь не был уверен, что движется в нужную им сторону — все эти курганы да восхождения, все камни и скудные зеленые утесы выглядели настолько удручающе-одинаковыми, что он уже даже не соображал, где, черти, здесь север, а где гребаный псевдотеплый юг.

Примерно через шагов сто — подозрительно спокойных и даже молчаливых, следующих за изгибами оленьей оградки — мужчина, попросту не способный хранить подолгу чертову тишину, обнаружил среди стада оленей…

Собаку.

Ненастоящую, конечно: псина тоже красовалась деревянным-пеньковым остовом, выбеленными оленьими рогами, и была она удручающе-странной — начиная от размашистого веероподобного петушиного хвоста, вылитого из согнутых железных спиц, и заканчивая белоснежно-белой краской шкуры, отчего-то не испачкавшейся ни от дождей, ни от грязевых оползней. Вдобавок маленький олений пастух сидел не за забором, не составным колышком и даже вообще как будто никак с тем не связанным, а за пределами всего своего табуна и в сокрушающей аскетичной отдельности, отраженной тяжким бременем на дне выкрашенных глаз: собачий пенек окружила взрытая земля, поднятые дыбом потрескавшиеся камни, выкошенная и отчего-то больше так и не выросшая трава вокруг, а еще, наверное, конская подкова в зубах да валлийские — на рогах крупными буквами так и было написано — можжевеловые ягоды торжественным венком вдоль головы со стоячими треугольными ушами.

Разумеется, на столь выдающейся находке более-менее планомерное продвижение вперед бесславно прервалось, и Микель, категорически отказываясь слушать рычащего направо и налево мальчишку, проклинающего и род собачий, и род людской, поднырнул к белому неприкаянному псу.

В явной — налицо же, сука, видно! — прикидке погадал, не сможет ли случайно выкорчевать зверюгу и дотащить ту до затерянного дома на своих двоих.

Поняв и с трудом признав, что всё-таки не сможет, печально огладил пса ребрами подрагивающих ладоней и, воровато оглянувшись по сторонам, не придумал ничего лучшего, чем стащить с собачьих рогов хотя бы чертов венец, с какой-то совершенно детской даунаватой радостью принимаясь демонстрировать паршивые сморщенные ягоды опешившему от подобного рукоблудства Уэльсу: юнец-то помнил, что мужчина любил побаловаться всяким извращенным воровством, но чтобы увидеть воплощение бесславного явления самому — видел впервые, если…

Если не считать недавнюю лодку, конечно же.

— Ты только погляди, счастье моё! Разве же не восхитительная находка? Уверен, если преподнести эту крошку в дар каким-нибудь эльфам, то они живенько помогут нам отыскать потерянную дорогу! Да и, глядишь, тебе на глаза согласятся показаться!

— Ага, еще чего! — тут же окрысился Уэльс, как только первый ступор более-менее сошел. На шаг отступил от наваливающегося на него с веником наперевес лиса: отчасти его донельзя выбесило вот это вот чертово упоминание эльфов, которые, мол, справятся куда как лучше, нежели сам он, а с другой части… С другой части, помешательство Рейнхарта на этих хреновых коротышках само по себе начинало всё больше и больше злить, попахивая старой трухлявой ревностью. — Скажи лучше, что ты просто сам их хочешь увидеть, а прикрываешься с ворохом своих красивых слов мной, скотина ты лживая! Мне-то на твоих поганых эльфов срать с высокой горки!

— И вовсе ничего подобного я говорить не собираюсь! — тут же возмутилось Его Величество, гневливо размахивая раскрашивающимся по багряным сушеным листьям венком. — И лгать тоже не собираюсь, да как ты не поймешь? Зачем мне это всё, когда я уже и без того имел честь повстречать да узнать волшебный народец поближе?

Юа, запнувшись о следующее на подходе слово, недоверчиво насупился.

— Кого…? — мрачно спросил, чувствуя себя последним на земле идиотом. — Кого-кого ты там встречал, чертов лисоблуд?

— Эльфов, конечно же, — совершенно спокойно ответствовал тот, обдавая всё сильнее да сильнее распаляющегося мальчишку новой порцией снисходительного взгляда. Такого, с каким смотрят, например, на милого, красивого и любимого, но бесконечно обделенного и воображением, и способностью к умственной деятельности ребенка. Или там какого-нибудь паршивого щенка. Сраного котенка, в конце концов. — Поэтому мне и известно, что у них да как. И поэтому я…

— Да конечно! — вновь затыкая безмозглому идиоту этот его бесполезный рот, с рыком выплюнул Уэльс, доведенный до точки ревностного кипения и придушившего гордость пренебрежения. — С какого хера ты вдруг решил начать мне врать, паршивый хаукарль?! Совсем помешался на этих своих ублюдских эльфах или что, считаешь, будто я такой идиот, которого можно бесконечно кормить тупыми баснями да сказками?! Так я и поверил, будто здесь, под самым носом у людей, живут какие-то гребаные волшебные… гоблины!

— Юноша… — Микель выглядел привычно обиженным, осунувшимся. Хотя… Хотя, может, и не совсем привычно: такой вид он принимал исключительно в тех случаях, когда старался что-то там важное для себя до упрямого мальчишки донести, а тот принимался всеми силами отбрыкиваться да отказываться, отвечая на всё доброе усиленно-злобным швырянием спелых зачарованных яблочек. — Я никогда тебе не лгал, ну, право, хватит меня бесконечно в этом упрекать! С чего ты вообще…

— С того, что достал ты меня уже своими чертовыми эльфами! Эльфы то, эльфы это, везде одни поганые эльфы-эльфы-эльфы! — хоть и понимая, что, наверное, давно уже не прав да и вообще усиленно перегибает палку страшного крамольного раздора, всклокочился Юа. Покосился на чертов венок в подрагивающих — от нервов, утомления, обиды и угасающего волнения — лисьих пальцах, покосился на белую животину с внимательными синими глазами, недовольную тем, что даже в столь глухих безлюдных местах её умудрились обобрать… — И вообще, верни собаке её проклятые ягоды и пошли домой, тупое ты хаукарлище! Или, если очень хочешь, оставайся здесь и ползай по кустам в поисках задниц своих дебильных гоблинов, а я куда-нибудь к чертовой матери… пойду. Потому что сил моих больше нет вытерпливать всё это говно.

Рейнхарту такой ответ понравился настолько, насколько чувствительной зазнобе Белоснежникого папани понравилось появлении на свет кого-то её превосходящего да совершенно ничего еще — хотя бы в том же умственном плане — из себя не представляющего, но зато притязательно-наглого, всеобще благоденственного и живущего под её же собственной крышей.

— А вот так говорить не смей, мальчик мой, — сухо и угрожающе прорычал он, сжимая в пальцах красные ягоды так, чтобы те, треснув, лопнули да скатились к ногам пересушенными шкурками и горсткой черных семян, обагренных каплями умирающей крови. — Никуда ты без меня не пойдешь, уяснил? Никогда. Даже с места своего не сдвинешься, Беллочка, пока я тебе не разрешу, — в голосе его проснулось столько знакомой полыхающей больной стали, что Юа…