Правда, сюрприз поджидал и тут: Рейнхарт, как будто бы окончательно рехнувшись за ночь, решил во что бы то ни стало проследить, как и во что мальчик-Юа станет одеваться, всячески напоминая ему о том, что снаружи — холодно, по стёклам — дыхание инея да волчья квинта северных ветров, и поэтому…
Поэтому, не обращая внимания на все протесты и предостерегающие крики, полез помогать запылавшему юнцу одеваться, совершенно не понимая, что вся его так называемая «помощь» заключалась в сущности одной-единственной всепоглощающей помехи.
Юа и был бы рад от него сбежать, и был бы рад как следует вмазать по башке, чтобы настолько-то не сходил с ума, но, к собственному глубочайшему сожалению, сделать ничего не мог: задница при любом резком движении доводила до исступления вспышками жестокой боли, по бедрам всё еще стекало, поясницу ломило, ноги подкашивались, и, конечно же, вскоре его поймали, повязали, прижали к стене и подвергли новым унизительным извращениям.
Стянули только-только надетые трусы, вытерли платком сперму да кровь, омыли теплой водой ноги и ягодицы, заставляя биться от стыда и кусать губы от невыносимой увлекающей щекотки. Просунули внутрь мизинец до второй фаланги, обмотанный мокрой тряпицей, осторожно вытирая всё и там — по стенкам сокращающегося ануса, остро реагирующего на малейшее вторжение извне.
Помогли натянуть штаны, болезненно впивающиеся в зад этой своей чертовой узостью. Нацепили на замерзший торс футболку, поверху — рубашку, поверху рубашки — серебристую лопапейсу, за которой пошло еще и полупальто с повязанным поверх шарфом да натянутым на голову меховым капюшоном.
Из-за обилия одежды Юа чувствовал себя последним кретином, последним снеговиком-переростком, норовящим вот-вот перекатиться через край рождественской горы дядюшки-Гринча да пуститься куда-нибудь в сокрушительный полет, но Рейнхарт оставался неуклонен, снаряжая его так, будто тащил не в город, а отправлял на долгие ночи в эскимосский лагерь естественных, но неестественных первобытных условий.
Юа, уверенный, что снаружи было вовсе не так уж и холодно, долгими потугами старался продемонстрировать всю силу своего неукротимого буйства, но — раскомандовался тут, дурацкий лисий тиран…! — терпел одно поражение за другим.
Рейнхарт, отмахиваясь да ласково оглаживая чернявую макушку под капюшоном, безобидно притискивая к себе и покрывая мягкими игривыми поцелуями высокий лоб да глаза под отросшей челкой, всё смеялся, всё отшучивался и, нежно забираясь пальцами под низ пальто да поглаживая по напряженной заднице, звонил в такси, в кои-то веки резонно замечая, что тащиться по колдобинам да камням им сегодня — и в ближайшие дни вообще — не следует, и хотя бы в этом Юа, продолжающий мучиться разламывающей спину да зад болью, был как никогда с чокнутым медовым лисом согласен.
Очень, очень и очень согласен.
========== Часть 26. Odd Fellows или Сказка о простой рыбе. О простой причудливой рыбе ==========
Разные люди, странные люди сидят на берегах небесной реки,
Они напоминают людей на блюде, с ними далеко не уплыть, не уйти.
Разные люди падают в небо, им от падения так хорошо.
Разные люди так вожделенны, им хочется падать еще и еще.
Разные люди, разные. Разные люди заразные.
От этих людей, странных людей — небо стало такое грязное!
Разные люди вращаются в разные стороны вокруг себя,
Разные люди, и каждый верит, что вокруг него кружится Земля.
Люди локтями давят друг друга, топчут друг друга, скверно бранясь,
Бегает каждый по разному кругу, с этих кругов образуется грязь!
Разные люди, разные. Разные люди заразные.
От этих людей, странных людей — вращение Земли такое опасное!
Агата Кристи — Разные люди
Первое, что они сделали, очутившись на покрытых легким морозцем улицах и покинув салон не слишком-то обогреваемого такси с угрюмым молчаливым шофером — это купили кровать.
Юа до последнего не соображал, что творит рехнувшийся Рейнхарт, так спокойно и так безразлично звонящий по выуженному из справочной номеру, напористо заявляющий в трубку, что ему нужна двуспальная, мягкая, звукоизолирующая кровать вкупе со всем прилагающимся — то есть с одеялами, подушками, бельем и вообще всем, что они там могут предложить. Потребовал обязательной деревянной оправы, побольше витиеватой резьбы, авангарда и присутствующего викторианского душка само́й старой Королевы, после чего, испросив срочной срочности, повесил сотовую трубку, вернулся к чуточку опешившему Уэльсу и расцвел своей излюбленной улыбкой влюбленного остолопа, прихватывая мальчишку за плечи и ведя того вверх по Tryggvagata, где, как успел предупредить заранее, их и поджидал заготовленный сюрприз.
— И что? — не утерпев, с привкусом подвоха да так-не-бывает-подозрения уточнил Уэльс, поглядывая снизу вверх на зализанную ухоженную — чисто выбритую и отмытую — морду, лоснящуюся таким жизнеутверждающим довольством, что снова и снова чуточку болезненно и чуточку сладко — и кто тут еще был влюбленным остолопом…? — сосало под ложечкой, вилочкой и прочими обязательными приборчиками.
— Что, радость моя? — охотливо, но непонятливо отозвался мужчина, приподнимая в немом вопросе не то темно-каштановые — если освещение соглашалось лечь на руку, — а не то пиково-черные брови.
— Разве нормальные люди не едут сами выбирать себе кровать?
— Едут, должно быть, — беззаботно и весело отмахнулся Микель. — Но по мне — так все эти бессмысленные действа слишком скучны. Зачем куда-то ехать и тратить время на столь незначительную ерунду, если я могу оставить это на кого-нибудь еще, а сам проведу выигранные часы в неспешных удовольствиях с тобой, золотце? Уверен, они и без нас прекрасно справятся, а привезти её обещали уже через день или два, и это значит…
— Что… значит…? — настороженно уточнил Юа, отнюдь не согретый тем нехорошим огоньком, что загорелся в склонных ко всяческого рода помешательствам глазах.
Рейнхарт вдруг, поймав пауком да пережевав его вопрос, склонился невыносимо и непрошенно ниже. Прищурил шаманьи глаза. Облизнул кончиком языка губы и, крепче стискивая на мальчишеском плече удерживающие жесткие пальцы, завлекающе прошептал:
— Это значит, что срок твоего исцеления, милый мой котеночек, продлевается ровно до тех пор, пока нам не доставят нашу постель: учти, что я абсолютно не смогу сдержаться и не опробовать её в первую же ночь… или день… утро, вечер — всё равно. Поэтому, свет мой, тебе и следует отменно питаться, не перенапрягаться и всеми силами себя беречь, делая это отныне и впредь, чтобы…
— Чтобы… чтобы ты мог меня в своё больное удовольствие пользовать, скотина озабоченная?! — в сердцах взвился Юа, не замечая, что проезжающий мимо на лонгборде подросток его возраста, резко вывернув шею на столь откровенное признание, едва не врезался в темный фонарный столб, отсыревающий на перешейке залитой прошлодневным дождем улицы.
— Именно так, — с воистину потрясающей искренностью отозвался лисий плут, демонстрируя в доверительной улыбке белые хищные зубы. — Чтобы я мог в полной мере любить тебя, наслаждаться тобой, заботиться о тебе и всячески, разумеется, пользовать, упиваясь твоей сладкой покорностью, мой милый маленький принц.
Юа от такого сногсшибающего признания в восторг не пришел: напыженно отвернулся, прижал поближе к плечам голову, прекратив, наконец, пытаться сбросить с той капюшон. Снаружи оказалось даже не холодно, а промозгло-метельно, и мальчишка невольно — и очень злобно-молчаливо — благодарил хренового предусмотрительного Рейнхарта за то, что тот его так — пусть и чертовски неудобно — укутал, даруя возможность впервые за долгую неделю не стучать от прошибающей стыли продутыми зубами.
Разговоры у них теперь происходили сплошь какие-то развратно-странные, мастерски выбивали из колеи и капельку поддавливали на нервы, и Юа, который всё-таки был в душе тем самым чихуахуа с пятидесятипроцентной ненавистью и пятидесятипроцентной дрожью, супился, хохлился, щелкал в никуда зубами и всё ежился, всё елозил под весом чужой-своей руки, оглаживающей его вздыбленный загривок, покуда дорога, сонно зевая, вела и вела дальше, наконец поравнявшись с миниатюрным прямоугольным двориком, куда Микель, поддернув своего фаворита за правое плечо, и свернул, встречаясь глазами в окна с двухэтажным продолговатым серым зданием, на красном коньке которого спала сине-белая овальная табличка с единственным словом:
