– Ещё есть такая поговорка… Ну, присказка, в которой ничего жизненного нет… «Жили долго и счастливо и умерли в один день». Так, конечно, не бывает, на моей памяти ни у кого не было… Была среди моих воинов одна девушка… Табер, бракири. В ту кампанию, при взрыве корабля, она потеряла возлюбленного. Дэвид сказал тогда: «В этом месте смерть нанесла миру огромную рану, которая никогда не заживёт». Я тогда не знал, на кого злюсь – на Табер или на саму судьбу… Когда такой человек, который так любит, не уходит вслед за любимым сразу же – он как бы делает жизни одолжение, он даёт ей взаймы, да… И жизнь едва ли когда-то выплатит все проценты, только смерть когда-нибудь этот долг обнулит. А ещё я злился, наверное, потому, что сам я так бы не мог. Моя рана затянулась сверху, поэтому я считал, что я вовсе не ранен, но рана была внутри… Я считал, что на любовь эту не имею права, не то что на эту, семнадцать лет потом, любовную тоску. Разве я знал её? Разве я знал её так, чтоб любить? Не было ни кофе, ни бутербродов, ни носков. Не было и не могло быть. А те, кто говорят, что для любви достаточно взгляда… да о чём они вообще говорят, что они выдумывают? Потом я говорил как-то своей жене, что она меня спасла. А она сказала: «Вовсе нет, я просто пришла сказать тебе, что дважды два равно четырём». Когда она умерла, моя дорогая жена… Я не был, конечно, к этому готов. Но я сумел это принять, к тому времени она многому меня научила. Кто-то сказал бы, может быть – что не такая и любовь была, потому не было тоски, не было мысли уйти немедленно вслед, не было и не могло быть. А светлая грусть о покойных супругах – бледная тень того, что между двумя людьми должно быть… Всё дело в том, мне подумалось, что человек, умирая, не уходит от тебя, не покидает, прорастая в мыслях, в памяти… Что и после смерти продолжает давать силы жить, продолжает учить и вести. Мы были счастливы не потому, что друг в друге искали утешения, покоя своим внутренним ранам, которые затянулись только сверху, а потому, что учили и учились… Я как-то спросил её: «За что ты меня любишь, как ты можешь меня любить?» Она ответила: «Потому что ты истинный служитель. Ты всегда искал служения, верно нёс свою службу, с полной отдачей, отречением от себя». Меня удивило, конечно, услышать такое о себе… Она открыла мне одно странное верование – когда человек очень сильно, всепоглощающе любит (имеется в виду, конечно, по умолчанию – бога), когда эта любовь, этот огонь переполняет его… Эта любовь становится и даром, благословением, и побуждением к действию. И чувствуя себя отмеченным ею, человек становится «слугой слуги». «Когда я делаю что-то для тебя, истинного служителя, – говорила она, – я наилучшим образом отдаю долг». Она всегда, сколько я её знал, служила – своим собратьям, больным и нуждающимся, или вот мне… Только спустя много времени я понял, кому же служил я…

Перебравшись через очередной строительный завал, они оказались на относительно свободном участке.

– Были у меня друзья разные, и деликатные, и не очень… Один мой друг как-то сказал мне: «Зак, ты то ли проклятый какой-то? Если хотел наконец успокоиться насчёт неё и насчёт его, то, конечно, это ты удачно себе бабу нашёл…». Он был не прав, конечно…

– Зак? Дядя Зак? Это вы? – Вадим чувствовал, что лишается дара речи. Да, конечно, он слышал, что Вавилон-5 – это нормальное место для самых неожиданных встреч, но… Зака Аллана он видел два раза в жизни, и конечно, не странно, что не узнал за весь этот пройденный путь боевого товарища своих родителей в этом старике в рейнджерской мантии. Да и он его, тем более, едва ли мог бы узнать…

Старик поднял на него взгляд – Вадим заметил, что искра узнавания в глазах всё же мелькнула, потом сухая, морщинистая ладонь – снова пришло сравнение с последней листвой, шелестящей на одиноком зимнем дереве – коснулась его щеки.

– Ты… Другого проводника у меня и быть не могло…

Станция Велья – самая молодая станция в этом секторе космоса, полностью сдана в эксплуатацию 11 месяцев назад. Спонсоры до сих пор, разумеется, не уверены, что потраченное на её строительство отработается – понятно, что ближайшая заправка на Тенотке это как-то ну совершенно, в условиях дальнейшего раздвигания границ изученного пространства, неприемлемо, но в ближайшие годы, вот именно здесь – сколько их будет ходить, этих кораблей? Кому сюда – то есть, на Атлу – летать массово, не с этнографическо-антропологическими целями? А, страшно сказать, с туристическими? Готам?

Однако станция работала, доход исправно приносила, одних рейнджеров, патрулирующих границы, для этого, как оказалось, хватало. Сейчас в доках стояло три корабля, из которых два были «Белыми звёздами», «Белая звезда» Диего Колменареса заняла место по соседству с сёстрами.

– Надеюсь, у них на сей раз окажутся не те паршивые макароны, что в прошлый… Я сам эту гадость не ем, но про такое правильно говорят – даже рейнджер не съест. Их, по-моему, вместо клея только использовать можно, ну или как массу для детского моделирования…

– Кому как, лично я больше заинтересован в сигаретах. Кончатся, того гляди.

– Майк говорил, видел возле Арсефских гор что-то очень похожее на табак.

– И ты как, решишься экспериментировать? Я, извини, нет. Сделай химический анализ, тогда и предлагай, а то мало ли, чего я насмотрюсь, этого табачку покуримши…

Поскольку всё-таки часто посещаемым местом станция не была, и туристически-развлекательной функции не несла и с натяжкой, оформление посадочной полосы и таможенной зоны было соответствующим. Мрачновато. Пустынно. Три одиноких фигуры встречающих, Эдварда Геллерта Дэвид узнал издали. Тот, видимо, тоже – хотя бы по светлой одежде на фоне тёмных рейнджерских – потому что поспешил навстречу, два его спутника, немного отставая – за ним.

– Дэвид Шеридан. Рад, что вы прибыли благополучно. Мы можем поговорить наедине? Не беспокойтесь, я нашёл здесь комнату.

Дэвид протянул было руку для рукопожатия, но подоспевший Диус вдруг резко потянул его назад.

– Это не он! Назад!

– Что?

– Чёртова Скрадывающая Сеть! Кто ты такой?

На крики к ним уже бежали рейнджеры. Один из спутников лже-Эдварда выхватил что-то, похожее на бластер, но по руке его ударил раскрытый денн-бок Диего, Диус швырнул Дэвида на пол, и выстрел прошёл у них над головами.

– За ними!

– Так, а мы, видимо, на этот гостеприимный берег всё же не сходим… Давай назад на корабль!

Диего с ребятами вернулись через полчаса, разумеется, с пустыми руками – в торговых рядах злоумышленники разделились и затерялись в окрестных коридорах. Поскольку одеты они были неброско, внешность имели непримечательную (а о внешности одного из троих вовсе сложно было что-то сказать, он мог сменить личину на Сети или вовсе скинуть её), найти их не удалось. Начальник станции заверил, что сделает всё возможное для поимки, уж во всяком случае, для установления личности, но при таких расплывчатых данных было всё зыбко.

– Так, что-то мне подсказывает, это не мелкое хулиганство… Какое отделение у нас тут ближайшее? Кандарское, кажется?

Престарелый рейнджер попросил помочь ему прилечь на большой лист звукоизоляции, лежащий здесь же на относительно чистом и освещённом месте. Вадим находил несколько сомнительной идею подобного отдыха, но помог. Старик не выпускал его руку, впрочем, он и сам опасался бы оставить его здесь одного.

– Кажется, с ремонтом у них тут давняя пробуксовка. Судя по слою пыли и уже разведшемуся мусору…

Старик кивнул.

– Где-то, кажется, в Древней Греции существовала одна легенда. Ну, или не легенда… Был один корабль… Он совершил долгое путешествие, в ходе которого он получал, конечно, разные повреждения, на нём меняли доски палубы, полотна парусов, столбы мачт… Пока в конце концов не сменилось всё. И тогда у греков разгорелся нешуточный спор – считать этот корабль тем же самым, что отплыл когда-то, или он уже другой? Вот так, наверное, и с этим местом. Строили, перестраивали много… Для кого-то это место – уже не то, что было сорок лет назад. А кто-то говорит про голоса и тени прошлого…