Токати молчал, но слушал внимательно, по-птичьи склонив голову набок. На таком лице сложно идентифицировать эмоции, но Гидеону в тёмных внимательных глазах в тонких золотых ободках виделось сочувствие.
- Когда мы шли, я смотрел на неё… Ею любоваться в любой момент найдётся причина, но в этом покрывале, из-под которого выбивались волосы, в которых огнём горело солнце, она смотрелась так… Знаешь, если я скажу «естественно», «органично» – это будет звучать как-то чудовищно. Никто не заслуживает такого антуража. Даже эти лукоголовые, сколько б раз ни назвали свою землю святой, благословенной и всё такое прочее. Я вроде не страдаю агорафобией, но не могу представить, как можно жить в такой… пустоте. Знаешь, в пустыне само время по-другому ощущается. Потому что сколько ни идёшь – одно и то же вокруг. Ну, иногда увидишь пару торчащих из песка прутов, местная какая-то растительность, или мелкая змейка мелькнёт хвостом так быстро, что наверное, всё же почудилась. Но на третий раз кажется, что это те же самые прутья и та же самая змейка, просто ты идёшь по кругу. Как и это солнце, которое ползёт по небу так медленно, как только можно, или вообще стоит на месте, а мы кружим под ним… На ум лезет всякая высокопарная чушь, вроде того, что такова же и жизненная дорога, кружишься вокруг солнца, которое смеётся над тобой… Нужны стальные нервы, чтоб не психануть просто из-за этого. Наверное, мне основательно напекло голову, если я в этот момент думал о том, что когда-то её предки шли через пустыню и одолели её, и она, такая красивая, такая сильная, тоже имеет все шансы одолеть. И мне было так сладостно больно от того, что мы идём с ней вместе… Потому что именно в этот момент я понял, что ничего не будет. Ничего более величественного и щемящего, чем наш с нею путь через пустыню. Я чувствовал её мысли, как дрожащий от зноя воздух. Мысли о нём. Я и раньше понимал, что она любит его… Да чёрт побери, я и сам влюблён в неё не был. Как будто для того, чтоб смотреть на такую женщину, надо непременно быть в неё влюблённым! Просто думал – каким счастьем было б идти рядом с ней… Ну вот, прошёл, вот и хватит с меня.
Дрим приоткрыл вытянутый, более всего похожий на хоть и обтянутый кожей, но птичий клюв, рот, усиленно защёлкал, выговаривая слова чуждого языка.
- Ты ещё полюбишь.
- Да, наверняка… Но надеюсь, не очень скоро. Не вижу в этом ничего такого, к чему нужно стремиться. Вон мои родители сошлись, когда им было хорошо за… При чём отцу за 40, а матери за 50. Куда мне-то торопиться? Когда просто кем-то любуешься – кем-то объективно настолько впечатляющим – то всё воспринимаешь с лёгким сердцем, без тоски, и даже вот это осознание, что мы не будем вместе, перекатываешь внутри, как один из камешков из того аборигенского мешка… Когда любишь, так не бывает. О любви, знаешь, мне сейчас вообще говорить противно. Как гвоздь внутри эти хурры – Риогорнатто и прочие такие… А, ты ж не знаешь ничего. Ну, и хорошо, меньше знаешь – крепче спишь… Вот им какая любовь? Какие им самые разговоры о любви? Когда не знаешь, увидишь своего дружка ещё когда-нибудь в жизни, или увидишь на виселице – ещё только и не хватало его прямо любить! После этого как жить вообще? Ну, есть и такие, что прямо влюбляются, даже думать не хочу об этом… Куда легче б было просто ужасаться бездуховности и разврату этих случайных недолгих встреч. Которые всё, что у них есть… Я б вообще запретил такие речи тем, у кого никаких проблем иметь такие отношения и так долго, как захотят. Кто вообще решил, что гомосексуализм – это отрицание мужественности? Какое мужество нужно, чтобы просто продолжать жить… А ещё думаю о Колменаресе. Мы, конечно, были слишком мало знакомы, чтоб стать задушевными друзьями, но он был хорошим парнем, и я стараюсь думать о том, что его смерть была лёгкой. Ну да, я предпочитаю надеяться на это. Потому что остаться на Андроме в одиночестве – этого я бы и врагу не пожелал. Когда-то меня мучили кошмары после рассказа отца, как он чуть не погиб, покинутый в космосе… Это, думаю, сопоставимо. Даже если б каким-то чудом ему и удалось добраться до Рувара – а сколько простоит тот Рувар? И не изменится ли с нашим отбытием их настроение таким образом, что и надеяться будет глупо на какую-то помощь? Лучше не думать об этом…
Викташу уже не казалось, что это хорошая идея. В идеале всё выглядело просто – местные всё равно уже знают о том, что пришельцы здесь, они, конечно, велели держаться от деревни подальше – ну так а кто б на их месте не так? – ну и, после такого тёплого приёма, попыткам слежки они не должны удивляться. Да, техномаг заслал зонды… Викташ на эти зонды особо не полагался. Сам же техномаг признал, что упали зонды в большинстве своём не очень удачно. Да и те, что упали – они ведь будут показывать всё только с одного ракурса, так кто сказал, что именно с нужного? Может быть, того, что надо, они и не покажут. Ну а, где бы они ни держали этих пленных тилонов, предназначенных на съедение неведомому чудовищу – деревня невелика, найти можно. Аборигены вряд ли задавят числом – физические данные у них откровенно неважнецкие, да и супротив плазменных пистолетов палками и камнями не очень-то потягаешься. Конечно, они могут спустить на них чудовище… Но опять же, плазменные пистолеты способны уговорить и самого зубастого. Может, заодно получится и доброе дело сделать – избавить местных от их кровожадного божества. Г’Вок был с ним в принципе согласен, выразив только недоумение – где же тогда они держат это самое чудовище? Если в деревне – то странно, почему же тогда растерзанные тилонские останки найдены на корабле? Они что же, чудовище туда выводили? А потом собрали оставшихся тилонов и повели их в деревню? Впрочем, а почему бы и нет, чёрт бы их знал, что у них в головах, у этих фанатиков…
Однако незаметно подкрасться к деревне оказалось задачей сложновыполнимой – чахлые кустики и развалины каких-то старых построек укрытием были совершенно несерьёзным. А решимости войти гордым победоносным шагом служителя закона существенно убавилось уже на подходе. Всё ж таки… глуповато себя чувствуешь в таких ситуациях. Тебя не звали, а ты припёрся. И не то чтоб в жизни полицейских это не случалось сплошь и рядом – на пиратских базах и в притонах наркоторговцев их тоже сроду за желанных гостей не держали, уж как крышующие это дело местечковые власти при этом закатывали глаза и брызгали слюной, до последнего пытаясь не пустить в их благословенное суверенное гнездо, где в изнанке бог весть что творилось – паршивой Охран’кни до этого далеко, безнадёжно огромное число ступеней исторического развития, вот… Но что тут ещё сделаешь? Даже и увидит Альберт по своим волшебным зондам что-то стоящее – как знать, ещё через неделю, или через месяц так повезёт? А шататься по задворкам вселенной однажды и надоесть может… Что они, опять же, местным смогут предъявить? Так что… не то чтоб тилонов особо жалко – может, и гори они синим пламенем… Но как ни крути, задание у них – арестовать тилонов, а тилон у них уже сколько времени в единственном числе…
- Гляди, местные! Что-то они совсем мелкие, ещё паршивее, чем ребята описывали.
- Да кажись, это дети. Играют во что-то…
- Может, и удачно тогда… попробуем расспросить мелких, дети болтливы…
- С инопланетниками-то, которых тут все так боятся? Да и прямо думаешь, они по-нашему говорят?
- Тут твоя правда, увы. Едва ли.
Дети явно услышали странный шум и притихли, уставившись на кусты. Г’Вок и Викташ замерли, стараясь даже не дышать, и в то же время во все глаза разглядывая необычных созданий. Всё-таки, незнакомая прежде раса…
Ну да, как и описывали Гидеон и остальные – головки-луковички на тонких, тщедушных тельцах, одетых в короткие мешковатые драные рубашечки, кожа сморщенная, сухая – даже у детей.
«Жалкие они какие-то, выморочные… Хотя чему удивляться, вырождение, как ни крути, штука суровая. Население малочисленное, а увеличиваться ему и ресурсов не хватит… Вон, и с костями у них явно что-то, суставы такие узловатые, движутся они как-то… да разве так дети должны двигаться? Как старички… у нас и древняя развалина порезвее топает… Да сдаётся, они, что ли, и слабоумные малость? Всё одно, лучше, наверное, чтоб не заметили… разговор с ними и впрямь проблематичен, а если напугаем их – то и со взрослыми уже никакого нормального разговора не выйдет, точно решат, что самое правильное – скормить нас этому их… божеству…»
