Они убили уже достаточно. Пусть не лично он убил тех лабиф, и тех стражников у источника на Сорифе, и того лорканца на Экалте – он такой же, нет оснований считать его иным. Они тилоны. Они те самые, кто продали Ранкезе заведомо опасное оружие, чтобы только отвлечь внимание Альянса от них, что заманили в ловушку и уничтожили полицейские корабли Брикарна… Что им сотня-тысяча жизней в достижении их цели? Какова ценность отдельной жизни для тех, кто способен наштамповать себя пачками из сохранённого банка генов? «Ненавидите призрак своей несостоявшейся жизни, госпожа Дайенн? – явственно прозвучал в голове насмешливый голос этой сволочи, – если б ваш мир был жив – вы были бы тем же самым. Почти тем же самым. За минусом погони за утерянными артефактами, за плюсом не уничтоженного родного мира… Но разве детали важны? Вы так судорожно, отчаянно держитесь за то, что дало вам ваше воспитание, удочеривший вас мир… Вы готовы жалеть меня только за то, что этого не было у меня. Во что вы боитесь превратиться без этого?»

А последующая мысль была такой, что предыдущий паразит показался ей даже симпатичным. Они ведь совсем скоро, возможно, прибудут к вражеской цитадели… Возможно… нет, конечно, только возможно… это окажется снова не его команда, и им снова понадобится его помощь – ну, разве это не лучшее из возможного, когда он может приносить не вред, а пользу? – и он снова, хоть недолго, будет свободен…

К концу дня Дэвид застонал и открыл глаза. Это было не так чтоб неожиданно – Альберт предполагал, что он может очнуться, и заранее приподнял его голову повыше над поверхностью серебристо-голубого желе, заполняющего регенерационную капсулу – прежде Дэвид был погружён в неё целиком, для дыхания к его носу была подведена и закреплена тонкая трубка. Но всё равно Диус вздрогнул – невыразимый страх охватил его. Страх, что хрупкое чудо может развеяться в сей же миг…

– Ты… здесь…

Диус сперва не понял, что это за звук и откуда он исходит. Великий создатель… это же голос Дэвида. Хриплый, искажённый, слабый… разве это его голос? Его, как его и это лицо, в которое физически больно смотреть – сердца словно сжимает и выворачивает когтистая хищная лапа – розово-алые ожоги в плёнке регенерационного геля, кажется, что кожа содрана до мяса…

– Конечно, здесь, а где ж мне ещё быть? За работой над монографией о быте и легендах хурров полиса Ханфранхсе, что ли?

Дэвид улыбнулся – попытался улыбнуться, больная, стянутая плёнкой кожа слушалась с трудом.

– Вообще… это… было бы лучше…

– Вообще, было б лучше, если б ты молчал. После того, чем ты надышался, я представляю, в каком состоянии твоё горло. Точнее, не представляю… Мне думать об этом страшно. Чёрт, я не знаю, на сколько времени Альберт задержался в нашей команде, но я не против, чтоб задержался подольше, если уж он способен тебе помочь… Молчи. Я не буду счастлив, если ты потеряешь голос, поверь. Конечно, ты можешь просто болтать у меня в голове, но знаешь, я просто сентиментально привязан к твоему голосу.

– Это… не очень хорошо, что ты здесь… видишь меня… таким.

– О господи, Дэвид, вот только этого не надо! Чёртову половину жизни вместе, какие могут быть…

– А если я… таким и останусь…

Диус закатил глаза.

– Так, если сейчас пойдёт что-нибудь мелодраматическое – на тему моей сложной душевной организации и центаврианского чувства прекрасного…

– У тебя же… больше никогда не встанет…

– То я найду, чем тебе рот запечатать – если уж не тем, чем обычно, что тебе сейчас, пожалуй, несвоевременно… Дэвид, не зли меня! Я и так достаточно злился за последнее время.

Это было правдой. Злость – неразлучная спутница бессилия. Когда эти чувства перекрываются тревогой, страхом за жизнь дорогого существа – их почти получается не замечать. Но потом… Потом Диус ещё на Ракуме, с неудовольствием, осознал, что в том числе потому остаётся почти всё время подле Дэвида, зло огрызаясь на все уговоры – полно, какова вероятность, что он способен сейчас слышать твои мысли, ощущать твоё присутствие? – что это даёт ему возможность не встретиться с Аскеллом. Слишком сложно будет сейчас удержаться от того, чтоб убить его голыми руками… Он ненавидел его. Ненавидел просто за то, что он вернулся целым и невредимым, а Дэвид – нет, за то, что его машина защитила, а Дэвида – нет. Чёрт возьми, любой центаврианин скажет, что жизнь не просто бывает несправедливой куда чаще, чем справедливой – подлость её обычное состояние, а за каждую улыбку судьбы нужно благодарить, памятуя, что не всегда она – результат твоих личных заслуг и достоинств, а чаще лишь прихоть Иларис, именно сегодня оказавшейся в хорошем расположении духа, но сейчас за эту мутную философию тоже можно было выхватить в морду. Он предпочёл бы, чтобы божество судьбы демонстрировало свой чисто женский стервозный нрав на ком-нибудь другом. На ком угодно другом. Хотя бы на нём, да, у него, как центаврианина, к этому генетический иммунитет.

– Не надо… так.

Он взглянул в лицо возлюбленному – изменённое повреждениями, искажённое переносимыми страданиями, так странно было узнавать в этой горестной маске родные черты.

«Тридцать три года… Он менялся на моих глазах, каждый день и год, но ведь медленно, и я усваивал эти перемены, поступающие в малых дозах. Так было, и так было бы… Даже тогда, когда из признаков взросления эти изменения стали бы признаками старения… Но я не был готов к тому, чтоб он менялся вот так… в одночасье… Я хочу, хочу, чтоб эта регенерационная капсула совершила это самое чудо, которого я от неё ожидаю, которое она обязана для меня совершить. Не потому, чтоб мне… Чёрт возьми, он не должен меняться так. Я хочу естественных изменений… дозированных, какими им полагается быть… Морщин и седых волос, которые придут в свой срок одновременно с моими, но не шрамов, которых не будет у меня».

– Тебе… не за что его… ненавидеть. Дублирующая система… я не пилот. Только он… мог… Основная система… была повреждена… Это было моё желание… подняться туда… Он лишь помогал мне.

«Как тяжело ему даётся каждое слово… И он говорит, говорит, чтобы я слышал. Создатель, я никогда не мечтал быть телепатом, но сейчас, пожалуй, им должен бы быть я, а не он… Транслировать мысли мне в голову для него, наверное, сейчас ещё тяжелее… Или же он… просто не хочет доставлять мне неприятных ощущений».

– Дэвид, мне плевать на Аскелла. Вообще на всё сейчас плевать, кроме тебя. Пожалуйста, прекрати напрягаться так дальше, я знаю, ты сильный и вообще герой, поверь, я убедился в этом не раз… Тебе сейчас нужен отдых.

– Хлорциан… – произнёс вдруг Дэвид, – почему… хлорциан…

Диус невольно обхватил себя руками – захотелось унять накативший озноб.

– Дэвид, умоляю… я слышать не могу само это слово. Потому что они мрази, свихнувшиеся твари, что же ещё. Умоляю, нам обоим сейчас нужно думать совсем не об этом. В отличие от тебя, я не герой, мне некоторых трудов стоит вести себя разумно, думать разумно… Сосредоточиться на том, что действительно важно, а не искать возможностей вернуться и расквитаться с ними, оставить астероидное поле на месте их проклятой Андромы… И тебе нужно быть умненьким, выполнять все рекомендации Альберта и поправляться.

– Нет, прошу… послушай.

Остаётся только смириться, да? В самом деле, а это работает когда-то? Распространённый момент во всех книгах и фильмах, где раненого героя просят поберечь себя, а он пренебрегает уговорами, спеша высказать что-то, что находит слишком важным, в сравнении со всеми доводами разумности.

– Они сказали… рассвет. Не Кьюнгшам. Но они сказали – хлорциан. Почему?

И одновременно ментальная волна ударила в его мозг – не сжатая, концентрированная мысль, как делал он, когда «говорил» в его голове, поток эмоций, хаос образов, мольба о помощи. «Перевод, перевод, перевод».

– Я… не знаю, как это… работает. Их предвиденье. Не картинка, смысл. «Хлор» значит «зелёный», «циан»… не помню…

Диус почувствовал лёгкий приступ паники. «Понять, что он хочет сказать… чем быстрее, тем лучше… ему так тяжело даются слова…».