– Куда бы ни ушёл Галартиатфа – я всегда буду говорить «ушёл», а не «умер» – здесь осталось его дело, а значит, остался и он. Пока хоть камень на камне стоит, пока жив хоть кто-то, кто знает, помнит… И значит, моя клятва – за наше дело бороться – никогда не умрёт. Я – уже не я. Я эти стены и туннели, эти люди, и эта война. Это страшно, Миу. Но страшно будет и им.
– Бабка моя говорила: «Ничего страшнее нет того, что в сердце женщины, у которой отняли её возлюбленного, которой нечего терять. Боли этой хватило бы, чтобы весь мир сжечь дотла – или огнём очистить…». Оно правда, это нельзя говорить, что тебе терять нечего… У тебя хоть родители есть, и они с тобой, не то что мои, которым ровно начихать, где я и что со мной… Но это не то, конечно… А вот сжечь, или огнём очистить – это, думаю, от мира зависит, сколько в нём настоящего…
Фима перехватила руку Миукарьяш, которой она всё раздражённо перебирала ленты, так и не выбирая ни одной.
– Для меня уже ничего не возможно, кроме этой войны – и смерти, которая однажды вернёт меня ему… А у тебя – возможно. Ты ведь хорошей помощницей ему была. Может быть, захочет он, чтобы была и дальше.
Миу остановилась на золотой с крохотными красными камушками ленте.
– Вот уж конечно… Там-то я ему зачем? И даже разговор заводить не собираюсь! Хочешь, трусихой меня назови, а только не могу я сама вот так прямо навязываться… Есть всё же у женщины чутьё такое, когда понимаешь – хоть и был любезным и добрым, и не обидел ничем, а не нужна ему, это только от того, что души он такой прекрасной, что никого зазря не обидит… И ученик из меня всё равно плохой, глупая я и ветреная. Может, если б меньше его любила, так получился б из меня ученик, а так – не, только хуже будет, если ещё и видеть его каждый день буду. Так-то – ну мало ли, ну люблю, ну больше не увижу, да мало ли таких историй… А может, и забуду его однажды, и кого другого полюблю, прямо некого, что ли? Оно ведь не было б счастья, да несчастье помогло – только теперь мы с тобой столько мужского благородства и храбрости увидели, сколько в обычной мирной жизни не увидели бы… Ребята вот эти «союзовские», или Галартиатфины воины, или болотники Забандиакко – да на кого ни посмотри… Так вот смотришь же и понимаешь – он уходит сейчас и может, не вернётся, а именно с таким любая девушка рада б была до смертного одра быть! Это уж правда, что тоже бабка моя говорила, героизм мужчину красивее делает… Но это всё так, глупости мои опять, конечно, а под всем этим правда одна – осталось дело теперь у нас, и дело это общее. Или думала ты, что я тебя бросить могу? Теперь и я кое-что умею, вон хоть с продовольствием, с расселением всё организовать, да и в оружии немного разбираться начала… уже не только болтать умею. Вместе с тобой будем. Вместе мы тут по этим туннелям шарились, когда я ещё всего боялась, а теперь-то я уже меньше чего боюсь… Вместе, быть может, и умрём, но только когда иначе уже будет нельзя.
Фима слушала, слова, вроде бы, подбирала… а потом молча обняла подругу, крепко-крепко. Миу уткнулась в переброшенный через плечо её хвост, пряча в волосах навернувшиеся слёзы.
– А вообще мне всё покоя это не даёт… Галартиатфа тебе сказал, что штуку эту волшебную ты отдать должна, кому следует… Что он в виду-то имел? Может, что тому, кто он сам и есть? Потому что помнил просто, как это было? Может, потому и рассказу твоему там, в прошлом, он не удивился ничуть – что всё это помнил?
– Ты чего это, Миу?
– Да прости ты меня, дуру болтливую… А только всё думаю и думаю, с тех самых пор. Ведь получается же, что Матапу ты эту штуку отдала… Чего-то ж Матапа туда вынесло тоже… И ворлонца этого как раз тогда же здесь же пронесло, будто других дорог ему над регионом не было… А у него машина как раз… И тел, ни Галартиатфы, ни Матапа не нашли же… Скажешь, совпадения всё? Оно конечно, вот хоть мозг сломай, а не представишь и не поверишь, что Матап – это Галартиатфа, и не во внешности тут дело… Но мало ли, как жизнь и время людей меняет, вон на Кируадаффо посмотри, сроду б кто подумал, что у него в голове что-то есть, окромя ниточки, на которой уши держатся? Ну или вот, говорили ж иномирцы, что одного из их пилотов так и не нашли, и тоже гадай, куда делся, ну, скорее всего – погиб, конечно, что там, на базе, было – так не удивительно, что никаких останков… Но может, и его тоже тот ворлонец треклятый прихватил? Ведь из кого-то ж Галартиатфа, всё одно, получился, иначе зачем у него штука эта была? Ты попробуй вспомнить, он, понятно, о себе-то не говорил, но может, по обмолвкам каким…
Фима и рада б была что-то возразить, но слишком слова подруги совпадали со многими её мыслями.
– Матап… Он годами-то Галартиатфы мало не на двадцать лет младше… И от шахтёрского ремесла, конечно, далёк, тут и говорить нечего… Хотя где-то ж Галартиатфа жил до Рувара… И Матап знает язык, это существенно… Тот пилот-иномирец – тут судить сложно, мы и не видели его, только и знаем, что того же вида, что госпожа Дайенн… Он языка вроде не знал. Зато он был воин, это тоже существенно… Ох не знаю, Миу, и от мыслей голова кругом.
Миу придирчиво поправила на её шее платок.
– Да и правда, чего думать об этом, важно не кем был, а кем стал… Эх, Фима, была б жизнь к нам поласковей, так бы надеялась я… ну, мало ли… Может быть, был бы у тебя ребёночек, а? Ведь могли же успеть? Оно конечно, не время для детей и не место, а всё же… Вот и увидели б, может, на кого б похож был, ведь какие-то бы признаки перепали… Ну, пойдём, и правда не дело уже, ещё разревёмся обе… Надо их с бодростью проводить, хватит им уже переживать-то за нас…
В означенное время на пустыре, исполняющем роль посадочной полосы и пострадавшем от бомбёжки меньше всего – просто потому, что и разрушать тут было особенно нечего – приземлились два корабля. Чёрный, стреловидных очертаний корабль Альберта был много меньше «Квинраса», но выглядел, на взгляд полицейских, как-то более грозно и внушительно. Как-никак, обратный путь предстоял не более простым – все помещения и даже часть коридоров были заполнены эвакуируемым «подопытным материалом» с базы. «Великие дела творит желание жить, – мрачновато думал Гидеон. Сам он ещё прихрамывал после самостоятельного вправления вывиха, и тратил много сил, чтобы убедить Дайенн, что всё действительно в порядке, – не корабль, а бочка с сельдью… Некондиционной… Но ведь живы, и многие даже идут на поправку…».
Альберт настоял, чтобы наиболее тяжёлых больных разместили на его корабле – там ему легче будет сделать для них всё возможное. Никто спорить не стал – если б не Альберт с его исцеляющим кристаллом, Дэвид Шеридан вряд ли был бы жив. Дыхания не было две минуты, антидотов у Дайенн не было тоже…
По-прежнему ничего не было ясно с состоянием Эркены. Дайенн предположила, что его кома вызвана влиянием состояния лекоф-тамма, шоком, прошедшим по нейросенсорной системе. Его машина, конечно, пострадала куда меньше, чем дилгарский лекоф-тамма, по итогам отражения газовой атаки восстановлению уже едва ли подлежащий… Но всё же что-то произошло, и с ним, и с пилотом, и пока только гадать оставалось, что – машина пришла, можно сказать, на автопилоте, из того, что сумел сказать Эркена то недолгое время, что бывал в сознании, явствовало, что он видел Диего живым…
– Как я поняла, – объясняла Дайенн Вадиму, – Диего совершил ошибку, схватившись одновременно за оба снаряда, впившихся в лекоф-тамма Эркены, то есть, обеими руками. Там между ними прошёл какой-то резонанс, спровоцировавший рассинхронизацию практически мгновенно. Всё, что мог в панике сделать Эркена – это буквально вырвать задыхающегося Диего из агонизирующей нейросистемы… Что произошло дальше, он сказать не может. Он помнит Диего живым, в руках лекоф-тамма… Это последнее, что он помнит, перед тем, как потерять сознание.
– Это не основание считать, что Диего мёртв.
– Алварес, тут нет тех, кто не понимал бы твои чувства. И никому здесь не придётся улетать с лёгким сердцем… Но давай посмотрим правде в глаза – что мы получим, если задержимся? Выжить в том аду, который происходил там, тогда, без машины, без оружия… Ты видел, что осталось от базы?
