Бетонная ванна, всё-таки, хоть как тесновата для того, чтобы двое могли стоять в ней, не соприкасаясь. Да и если б Вадим захотел сейчас выпустить Илмо, не сделал бы этого просто на инстинкте – ноги практически не держали. Никогда ещё беспомощность не была такой…
– Нет, всё-таки, Дайенн была б здесь более уместной или…
Вадим ответил сдавленным стоном – член Илмо упирался ему в живот. Корианский орган длиннее и толще земного, а главное отличие – даже не цвет, а вот этот трёхчастный элемент на конце, похожий на плотно сомкнутый бутон тюльпана. Эта деталь волновала его с того самого эпизода в фильме… Хотя нет, тогда он этого ещё не видел, фильм всё-таки был далеко не порнографический, крупным планом там ничего не показывали… Значит, уроки полового воспитания в старших классах, которые Вадим, как не корианец физиологически, мог посещать по желанию, по крайней мере, те темы, которые касались физиологии, а не этики, но можно подумать, у него этого желания могло не быть… Но совершенно точно, он думал о том, чтоб рассмотреть это вживую, с тех пор. И… при внешнем взгляде ведь всё равно трудно представить себе, что происходит внутри…
Отрицая искусственную, основанную на стыде и невежестве религиозно-буржуазную мораль, корианцы, разумеется, не были сладострастными нудистами из фантазий тех же лорканцев о других, «бездуховно живущих» мирах. Запрет и разврат – две стороны одной медали, демонстрация половых органов и тяга к беспорядочному совокуплению возникает там, где нет естественного и здорового выражения сексуальных потребностей. Среди эксгибиционистов ни одного психически и сексуально здорового, гармонично развитого и довольного собой экземпляра. Когда же человек знает, что его сексуальность не находится под запретом, и за неё, как за кусок хлеба на каждый день, не придётся сражаться – ни с обществом, ни с собой, когда он освобождается от власти ложных, действительно извращённых установок – он стремится к повышению качества жизни во всём… Подглядывание за переодевающимися девочками среди молодого корианского поколения ещё было – подростки везде подростки, а вот эксгибиционизма и сексуального насилия – не было. Не испытывая давления – не ищешь и форм протеста. Другое дело, что задача самопознания и познания своих желаний всё равно стоит перед каждым… Вадим, как никто, об этом знал, много раз отмечая с усмешкой, что, будучи психологом по образованию и умея разобраться в чужих мотивах и потребностях, не может разобраться в своих.
Он отстранился, выходя из-под потока воды, прижимаясь лопатками к чуть нагревшемуся от пара кафелю стены, его ладонь соскользнула с груди Илмо на этот цветочный бутон, вслед за нею и один из боковых органов обвил толстый, слегка вибрирующий стебель. Илмо посмотрел в совершенно пьяные, от ядерной смеси боли и возбуждения, глаза младшего товарища и почувствовал, что пути назад ему не оставляет, в общем-то, не он, а его собственное тело.
И действительно, что в этом такого… страшного… Не для свободного корианца, уверенного в том, чего он хочет. Правда, перед ним-то не корианец, и… чисто физиологически…
– У нас ведь это… ты знаешь… происходит не совсем так, как у вас…
– Смотря у кого – у нас, – блаженно улыбнулся Вадим, облизывая с губ сбегающие капли воды, – ну… я знаю, но мне… не кажется, что это… несовместимо… Да и моя физиология… всё равно не является чистым образцом…
Илмо потянулся навстречу ему, касаясь губами облепленного мокрыми волосами лба.
– Ты такой один, – хрипло усмехнулся он в висок Вадима, – царевна двух морей…
– Двух болот… Ты считаешь, причина в том, что… что я являюсь сразу и тем, и тем… и ничем до конца?
– Ну, ты корианец в несколько большей степени, чем я, – пальцы Илмо сжали его бедро.
– Или может, дело в этом моём… блоке… В желании… почувствовать кого-то в себе… Большинство людей не хотят, именно зная, что могут… Но ведь если невозможно… так сразу хочется, так?
– Тогда странен выбор объекта – мой пси-уровень круглый такой ноль.
– Ты, думаю, знаешь, что дело не в этом, – Вадим зачарованно ласкал кончиками пальцев рельеф грудных пластин корианца, ловил губами кончики кожистых отростков, жадно облизывая их.
– В том, что я выступал для тебя в роли старшего брата, «уча тебя плохому» несколько настойчивее, чем это делал Ганя, или… в том, что корианское стало для тебя неким фетишем?
Вадим застонал, раздвигая ноги навстречу ладони Илмо.
– Ты же образованный человек… Понимаешь, что фетиш не возникает на пустом месте… У меня, если угодно, тоже фетиш… Инопланетянин… тот самый, с волосами на голове… Тебе не кажется, что наши фетиши вращаются вокруг одного… центра масс? И выражение… несколько схоже… И ты, и я думали, что будем только размышлять об этом, просто радуясь тому, что это существует, и иногда смотреть… Что-то большее-то… это – ну, как бы слишком хорошо не стало… Ну, надо же было обладать какой-то схожей сексуальной девиацией, чтобы не переспать прямо тогда, в тот вечер…
Другая ладонь Илмо слегка сжала затылок Вадима. В этом жесте больше сексуального приглашения, чем в любой обнажёнке и красноречивых позах, подумал Вадим. Хотя куда обнажённее, да и куда красноречивее, чем у них сейчас… Пальцы Илмо погрузились в открытый контейнер с жидким мылом.
– Ничего более подходящего здесь мы, боюсь, не найдём…
Почувствовав, как тугой бутон вонзается в его тело, Вадим громко, мучительно-восторженно застонал, неумело, жадно подаваясь навстречу, Илмо зашарил по кранам, прибавляя напор – как кстати, на определённом напоре старые трубы принимаются натужно, на разные лады гудеть, подходящая звуковая завеса. Здесь никто не знает корианского, центаврианского или дилгарского – на каком может кричать в процессе Вадим, но тут та грань, когда слов, как таковых… и нет…
Вадим обхватил тонкими ногами бёдра Илмо, вцепляясь ногтями в его спину, приподнятый его сильными руками, он был сейчас с ним висок к виску, и жадно обводил языком основания, из которых росли кожистые отростки. Не самые чувствительные места, но ему просто безумно хотелось это сделать. Он чувствовал, как трёхчастный бутон внутри у него раскрывается, выпуская тонкие подвижные волокна, впивающиеся в горячие, жадно сокращающиеся стенки, как по всей длине его стебля открываются невидимые прежде, закрытые неотличимыми чешуйками кожи поры, и новые серебристо-зеленоватые змейки устремляются навстречу его нервным окончаниям.
Сексуальное взаимодействие у корианцев основано, в отличие от множества рас, не на трении, не на движении одного органа внутри другого. Введённый в тело орган может не двигаться вовсе. Источник удовольствия – импульсы, испускаемые высвобождающимися из них нервными волокнами. Илмо не был уверен, что Вадиму подобное не будет… неприятно, чтобы не сказать больно, ведь электрические импульсы, даже слабые, не представляют для человеческого тела ничего приятного. Вадиму тоже было, чего опасаться – нервные окончания его тела совершенно не подготовлены к подобному обмену сигналами, значит, едва ли Илмо получит полноценное удовольствие. Но его собственное удовольствие, разрастаясь, разливаясь внутри, было огромно, и Илмо, кажется, чувствовал это, оно захватывало и его тело, возвращаясь эхом по связывающим их тонким нитям. Вадим забился в объятьях корианца и обмяк, затихая. Илмо бережно ссадил его с себя, помогая устроиться в сомнительно уютном бетонном гнезде, там они сидели некоторое время, обнявшись, любуясь, как стекают рыжеватые струи в забранное толстой решёткой отверстие.
– Илмо… Пока я ещё достаточно не в себе, чтобы не думать, что я говорю… не останавливать себя… Мы ведь это сделаем ещё хотя бы раз?
Илмо обнял его, губами убирая с его лба снова налипшие волосы.
– Пока я тоже… примерно в таком же состоянии… скажу, что – полагаю, да. Полагаю, нам обоим это… достаточно сильно нужно, а… справляться самим… надоело, что ли… Ну, то есть… я-то хотя бы иногда… справлялся не сам. Мы с тобой, наверное, оба – то ли многовато сомневаемся и копаемся в себе, то ли просто привыкли к вечной неудовлетворённости и сделали её рабочим фоном.
