Лоран удручённо посмотрел на бляшки на широком кожаном поясе – такие одинаковые сейчас… одинаково бесполезные…
– Как они могли отключить их? Это уже как-то чересчур. И мы… мы теперь застрянем тут?!
– Ну, думаю, паниковать рано, – отмахнулся Майк, хотя внутри у него именно что поднималась паника, – мы, в конце концов, не где-то в одиночестве в запертой квартире, когда доктора заметят, что мы долго не просыпаемся, примут меры… Ну или можно попросить кого-нибудь из «гостей» выйти и сигнализировать в техподдержку. Прежде, когда у кого-то выход не срабатывал, так и делали. Хотя такого давно не бывало, чаще наоборот, выкидывало раньше времени…
– Один только момент, – уныло проговорил Лоран, – любой из «гостей» может оказаться… ими. Как мы отличим?
Это было, чёрт возьми, правдой, крыть было нечем. Но как ни крути, если их не вытащат врачи (хотя они, по идее, должны уж в таких вещах понимать), что-то предпринимать придётся…
– Ну, не вешайте нос, господин Морзен. Не всё же о всяких опасных приключениях только читать… Ну, я вон и в реале одно такое пережил, до сих пор, честно говоря, слегка не верится… Как-то справимся. Люди с чем только не справлялись.
Лоран тоже глянул в щель между досками – но его стена обращена была не к городу, а к полям. Где-то там, на горизонте, сказал Майкл, мир кончается. Натурально, кончается – там обрывается прописанная текстура поля. Неужели никто из местных не доходил дотуда? Хотя наверное, программа просто не позволяет им этого, в голову не приходит и всё такое. Или заставляет забыть о том, что видели. Интересно, а они в самом деле работают на этих полях или только думают, что работают, а продукты на складах появляются сами? Ведь продукты – это тоже программный код… Как и удовольствие от их потребления, да…
– Да, определённо, ваша виртуальная реальность отличается от нашей…
– Ты знаешь, почему ты – не можешь, – прошептала Софья. Её ладони обжигали грудь сквозь ткань рубашки. Вечерний сумрак комнаты, тёплый ветер из открытого окна обнимал их мягким невесомым плащом, забирался в её волосы, шептал вместе с ней. За окном поздняя весна переходит в раннее лето. За окном слышны мерные щелчки и посвисты каких-то насекомых, далёкие гортанные крики ночных птиц, на этих насекомых охотящихся, стук опадающих оболочек с бутонов цветков какого-то местного дерева – пряный аромат смолы и пыльцы понемногу проникает в комнату…
– Это решаем не ты и не я, машина, – ответил он так же еле слышно, – если она меня отторгнет – нам просто придётся искать план Б.
– Если отторгнет… Если не случится… чего-то куда более страшного… Речь может быть уже о жизни, Джани, куда это шаг – никто не знает.
Тени на стенах – различимые, пожалуй, только его глазу, в темноте, разбавленной совсем слабым, неверным светом – согласно горестно кивали, непонятно, его или её словам.
– Верно, никто. София, я хочу верить. Я не могу отказаться от лекоф-тамма, потому что это наш шанс, а без него у нас… мало, что есть. И у них там… каждый час, каждая минута, возможно – на счету. Даже 50% – лучше, чем совсем ничего, верно? Ты можешь назвать меня… самонадеянным, но я верю, что половины меня достаточно будет, чтобы быть сильнее. Половины моей веры и моего желания быть там… Потому что вся моя вера, всё моё желание могло бы перевернуть вселенную, с соответствующим приложением. И я буду знать, что ты, совсем рядом, слышишь меня, держишь меня, твоя мудрость, твоя сила… ведь это так?
– Ты это знаешь, Джани. Лучше меня знаешь. Потому что ты сейчас видишь мои глаза, а не я сама. Я буду с тобой, даже если шанс ничтожен. Но как бы я хотела, чтобы был другой путь…
– Нет другого пути. Ты и я его не видим. Есть такие моменты – их ведь обычно не так много – когда можно рискнуть жизнью, здоровьем, рассудком, личностью, всем… Прости. Ты заслуживала того, кто рискнул бы этим – ради тебя только…
Софья крепко, судорожно сжала его в объятьях, он чувствовал её ногти, впивающиеся в его плечи, её растрёпанные кудри, мягко касающиеся его лица, её тело – сдержанный огонь под тканью платья, словно бутон на том самом дереве – скорлупки которого готовы опасть к ногам…
– Каждая женщина мечтает любить героя. Не каждая знает, как это больно… И я заслужила. И мне не дерзко, не совестно говорить, не спрашивая – чем, это просто дар, оно моё, солнце, солнце в ладонях, оно моё – счастье столь огромное, что не может не быть больно… Будь я проклята в тот момент, когда сказала, что дороги наших родителей продолжаются теперь среди звёзд для нас, и как я счастлива этому! Тогда-то я просто думала – вот, как же теперь, как мы теперь – разные миры, разные ранги… Это никогда, конечно, не было препятствием к любви. К любви – да, но не к жизни вместе.
– В этом, София, совершенно точно нужно не меня спрашивать, как быть. Но я знаю, если я смог победить себя, победить свой страх, приняв это чувство – я смогу победить лекоф-тамма, и каждого, кто встанет на пути. Ради него – пойду, ради тебя – вернусь… – его ладонь скользнула по её щеке, – не плачь… Не плачь, самая красивая из женщин…
– Когда смотрят на солнце – бывают слёзы… Разве преступно желать солнца? Для меня, я человеческая женщина, а ты – отражённое солнце Экалты… – её пальцы скользнули между пуговиц рубашки, и первая из них выскользнула из петельки, – у нас есть эта ночь… Безумно длинная, безумно короткая ранкезская ночь…
– София… Ты уверена… – его голос сорвался. Ни одно касание за всю жизнь не ощущалось так ясно, так жарко… Зрение бракири, вследствие ночного образа жизни, более остро, они различают и в темноте цвета, детали и оттенки. Зрение Эркены было несовершенно, но и в темноте он не только помнил, но и видел, что в глазах Софьи – зелень, колдовская зелень…
Такова бывает на Бракире густая лесная чаща – как зелень этих глаз, буйная густота этих кудрей, сильные и страстные объятья этих рук. И как не поверить, что эта чаща имеет над тобой полную власть, когда она дышит в лицо, улыбается в лицо, шепчет над ухом тёмной листвой, впереди, позади и по бокам – тонкой густой травой и извивающимся в ней ручьём, когда сверкает в глубине её колдовской огонь – взгляд, который видит, знает, наблюдает… многие растения на Бракире светятся в темноте…
– Уверена ли я, в тридцать с лишним лет, что хочу отдаться мужчине, которого люблю? – её губы скользнули по его груди, она обнимала, оплетала его – кажется, не только руками, волосами, словами, мыслями, затягивала, заманивала, как густая лесная чаща, дышащая, зовущая, смеющаяся и плачущая каждым листом и каждой каплей ручья, обжигающая каждым из далёких огней. Он подхватил её, опрокидывая на кровать, накрывая собой, неожиданное ощущение своей силы, её хрупкости, биение огня под прохладой ткани, чарующий бархат под шёлком, рельеф ключиц и сосков под губами… Тихий шёпот, тихий шорох – в сердце леса уже нет дорог, но она ведёт, она не даст сбавить шаг… Её губы ловят слова, слетающие с его губ:
– Это одно… мой омут, солнечный омут, целый мир… Слышать, как это… шёпот солнечных соков в листьях твоего родного мира…
– Ты не…
«Не поняла?».
– Не переводи. Так правильно… Язык любви всегда непостижим…
Он высвободил руку, чтобы снять медальон.
– Не надо.
– Он будет мешать.
– Это никогда не помешает нам.
Их руки встретились у пояса его брюк, пальцы сплетались, обжигаясь, сражаясь, помогая друг другу.
– У нас это… иначе…
– Это всегда иначе. Но так мы по крайней мере… наравне… у меня вовсе никакого опыта.
Сполох его мыслей – неужели… на Парадизе… – которые он сердито обрывает, а они пробиваются, словно лучи огня, который он пытается зажать в кулаке, сквозь пальцы, там и тут. Её ответ в его голове – да, но не в теле, но не полностью, но не до того предела… Он первый, кому она показывает что-то оттуда – распускающийся цветок зари, море искр… Та самая база – океан памяти, знаний и чувств… Понятие близости – там, где нет границ тела и даже границ личности. Захлестнувшая его неловкость – от касания того, что ему сложно даже вообразить, от мысли – как, должно быть, одиноко, потерянно и холодно искре, вырванной из океана света… Она касается его импульсом успокоения – да, так можно подумать, но не нужно думать так…
