— Рискованно, — в сомнении покачал головой Рома, выслушав предложение. — Как бы не навредить…

— А что, идея, — не согласился Ткачев и бросил на Сашу внимательный взгляд: — А ты справишься?

Зимин выдал слабое подобие улыбки.

— Сыграю в лучшем виде.

***

Ира медленно открыла глаза, первые несколько мгновений боясь пошевелиться. Обвела взглядом комнату, окутанную золотистым сиянием утренних лучей, словно видела впервые. Переливчатый птичий щебет донесся до слуха, и на долю секунды женщина недоверчиво замерла, словно сомневаясь, не показалось ли ей. А в следующий момент, рывком сорвавшись с кровати, очутилась у окна, раздвигая занавески, и тут же зажмурилась от хлынувшего в лицо ослепительного солнечного света. А следом обрушился целый шквал таких простых, но таких забытый ощущений. Деревянный пол под ногами, нагретый словно изнутри. Нахально лезущие в окно ветки малины с крупными душистыми ягодами и стебли пронзительно-ароматного вьюнка, норовившего оплести все вокруг. Заливистые птичьи трели, ставшие еще более громкими. Пьяняще-свежий воздух, пропитанный запахами трав, утренней росы и цветов. Ира с каким-то почти детским изумлением рассматривала представшую перед ней картину, еще не веря.

Она чувствует.

Изумленно-ликующая мысль пробилась сквозь пелену оглушивших эмоций.

Она действительно чувствует.

Губы дрогнули в недоверчиво-радостной улыбке, а в следующий миг Ира, прижав руку к бешено колотящемуся сердцу, негромко и счастливо рассмеялась. Так искренне, как не смеялась уже давно. С той простой, почти наивной чистотой, о существовании которой давно успела забыть.

Живая.

Господи, да она уже и не помнила, что значит ощущать себя настолько живой! Разглядывая, вдыхая, прикасаясь. Ощущая, как весь необъятный мир наполняет ее изнутри. Каждую клетку, каждый сосуд. Проникает под кожу, растворяется в крови, и она тоже становится частью этого мира.

И темнота отступила. Словно после бесконечно долгой непроглядной ночи внезапно и резко наступил ясный, ослепительно-яркий день. Выталкивая из спячки, пробуждая к жизни — такой солнечной, такой настоящей.

Почти бегом Ира поднялась по ступенькам, бесшумно приоткрыла дверь, заглядывая в комнату и тут же успокоенно выдыхая. Сашка, ничем не потревоженный, продолжал мирно и крепко спать, не обращая внимания ни на солнечный свет, бьющий прямо в глаза, ни на громкий щебет птиц. Осторожно, стараясь не разбудить, Ирина прошла к окну и задернула шторы. Не сдержавшись, наклонилась и, совсем как в детстве, поцеловала сына в лоб. Эта простая нежность сейчас была такой необходимой… Еще слишком отчетлив был тот леденящий страх, когда, словно очнувшись от беспробудного сна, бросилась в воду, проклиная отчего-то непослушное тело, никак не желавшее повиноваться. Как, задыхаясь, плыла обратно к берегу, больше всего боясь, что опоздала. Как, едва рухнув на песок, успела только понять, что Сашка дышит. Отплевываясь от воды, задыхаясь и кашляя, но все-таки дышит. А потом вновь наступила темнота, и больше Ира не помнила ничего, очнувшись лишь утром.

Не просто очнулась — ожила. Сбросила то неподъемное, целиком и полностью окутывающее оцепенение, через которое не могло пробиться ничего: ни единая мысль, ни какое-нибудь самое простое желание или ощущение. Не осознавать, не видеть, не слышать. Она, кажется, начинала понемногу сходить с ума. Но самое страшное — это совсем не пугало. До тех пор, пока не поняла, что может потерять последнюю связь с реальностью, с жизнью, с прежней собой — сына. Лишь эта страшная мысль, подобно пружине, сумела вытолкнуть из пропасти зарождающегося безумия, в которую она рушилась, не замечая ничего вокруг. И Зиминой не хотелось даже представлять, что бы случилось с ней, если бы не этот спасительный страх — страх за самого родного человека, ради которого она всегда, как бы не было плохо, жутко и больно, стремилась выжить. Душевно, морально, физически. Наверное, в том и состоит невероятная сила матери: в невероятной в своей жертвенности любви к ребенку. Именно эта сила сделала то, чего не могли самые лучшие врачи.

Cумела ее спасти.

========== Маски ==========

Он не узнал ее в первое мгновение. Настолько привычным успел стать измученный, бледный вид, болезненность, бьющая через край. А сейчас, жадно ловя взглядом каждое легкое движение, каждый небрежный жест, Паша не мог до конца поверить своим глазам. И поэтому продолжал неподвижно стоять на пороге, не решаясь пройти в комнату или хотя бы просто что-то произнести. Да и не смог бы, наверное: все заранее заготовленные фразы вылетели из головы вспугнутыми птицами, стоило только оказаться с Зиминой наедине.

Наверное, ему нужно было извиниться еще раньше, не обращая внимания на присутствие друзей и отбросив нежелание портить ту атмосферу, что царила весь вечер, когда скромной компанией отмечали выздоровление начальницы. Но он не смог. Смотрел на по-детски весело плескавшихся в воде Сашку и Игоря, на умиротворенных, поглощенных друг другом Костю и Вику, на поддатого Фомина, вновь готового к своим пьяным подвигам, и подтрунивавших над ним Исаева и Ромыча; на совсем по-девичьи хихикавших над чем-то Измайлову и Зимину… И к радостной теплоте и спокойствию от того что находится рядом с самыми близкими людьми примешивалась застарелая, въедливо-ядовитая горечь. Здесь не было и не могло быть некогда тоже близкой Кати; хмурого, вспыльчивого Олега; сдержанного, скупо-улыбчивого Климова; Толи, с которым Костя и Вика прежде непременно устроили бы какой-нибудь дурацкий розыгрыш… И Паше было жутко от одной мысли, что кто-нибудь еще из них, из этих людей, ставших частью его жизни и его души, может погибнуть или оказаться предателем, если не то и другое вместе. И, погруженный в невеселые размышления, Ткачев не решился тревожить Ирину Сергеевну разговором, который наверняка не вызовет у нее ничего, кроме раздражения и неприятных воспоминаний.

— Может, пройдешь? — В спокойном голосе прострелила насмешка, и Паша вздрогнул. Ирина Сергеевна, отвернувшаяся к окну и лениво выпускавшая сигаретный дым в сумрачный ночной воздух, даже не повернулась, но каким-то звериным чутьем угадала его присутствие за спиной, и Ткачев вновь поразился этой ее удивительной способности.

— Ирина Сергеевна, я хотел извиниться…

— За что? — хмыкнула Зимина, но сквозь внешнюю невозмутимость вновь проскользнула издевка. Паша был уверен: она прекрасно знает, что он хочет сказать.

— За то, что я тогда подумал… Будто вы можете…

— На твоем месте я бы пришла к такому же выводу, — равнодушно дернула плечом начальница. От резкого движения тонкий шелк халата скользнул с плеча, обнажая бледную нежную кожу, и Паша нервно сглотнул, торопливо отводя взгляд. — Что-то еще?

— … И за то, что я тогда… — с усилием продолжил Ткачев, понимая, что не сможет договорить. Да и как назвать то, что произошло между ними в ту тяжелую, душную ночь?

— За то, что ты меня трахнул? — Откровенный, ошеломляюще-циничный сарказм хлестнул сильнее пощечины. — Не стоит переживать из-за такой ерунды. Тем более нам обоим, кажется, понравилось. Или я ошибаюсь?

— Зачем вы так? — вспыхнул Паша.

Ирина Сергеевна продолжала спокойно смотреть на него, чувствуя, как леденеет застывшая на губах усмешка. Ей стало не по себе не от того, о чем напоминал Ткачев. Пугало другое. Желание, вдруг пробравшее жаром до кончиков пальцев.

Она и забыла уже, что может так чувствовать. Остро, неуправляемо, яростно. Сейчас, когда Ткачев находился в каком-то шаге от нее и она могла видеть, слышать, ощущать. Даже осязать — достаточно лишь протянуть руку, осторожно касаясь легкой щетины на подбородке, поглаживая твердые, раздраженно поджатые губы, очерчивая костяшками возмущенно запылавшие скулы… Словно кипятком ошпарило воспоминанием о той дикой, безумной ночи и том, каким леденяще-жадным, разгоряченно-злым он может быть. Даже не беспокоясь о ее чувствах, даже не думая о ней, просто и беспощадно сжигая их обоих на испепеляющем костре нежности, причинявшей боль, ярости, пропитанной обожанием. И, черт возьми, он нравился ей даже таким!