Без сил упав, Пятый прикрыл лицо рукой, с облегчением выдыхая и умолкая, лишь слушая тяжелый кашель и хриплый голос.

— Ты решил преследовать меня и на том свете? Эй, Пятый, не молчи.

— Закройся, прошу, лучше закройся.

— Чего?

Подползая к мужчине, Пятый протянула руку, но в тот же момент была утянута к себе одним мощным рывком. Нос уткнулся во влажную рубашку, сильные руки крепко прижимали тело к себе, задевая рукой разбитую часть головы.

— Больно же.

— Заслуженно, я считаю.

— Не мог разбудить и с собой взять? Что за манера стала вечно оставлять меня одну и отдавать задание в эти руки? Они ж корявые, тебе ли не знать.

— Я ведь попросил: закройся, — уткнувшись губами в чужой лоб, Пятый с облегчением выдохнул, замолкая также, как и напарница.

Они долго лежали вот так, просто согревая продрогшие тела друг друга, пока в головах творился хаос, смешанный с чем-то неясным. На улице темнело, ветер неприятно поддувал на мокрую одежду, синий свет унес за собой Пятых, оставляя тех в небольшой комнате Лаваля, полюбившегося им с задание сороковых годов.

Крепко обнимая, Пятый вжал тело напарницы в стену, вынуждая ту удариться затылком и прошипеть, оставляя после себя кровавые разводы. Его руки крепко сжали шею, почти душа и вынуждая придвигаться ближе, вжимаясь в горячее тело. В руках Пятого появилась бабочка, девушка ловко разрезала ей влажную рубашку, специально задевая тело, оставляя на том небольшой порез.

Пятый усмехнулся, сминая податливые губы, когда свободная рука, изучающе блуждала под пижамной рубашкой, не наткнулась на сильно выпирающий шрам. Вскинув бровь, Пятый откинул в сторону мокрый верх, губами прислоняясь к шее, вырывая тихий стон. Женская кожа оказалась холодной, как и ее способность, Пятый тушила огненный запал напарника, превращая тот в нечто мягкое, более обузданное.

Более громкий звук сорвался с губ, когда тела встретились, опаляя друг друга своей энергией. Крепко обнимая шею Пятого, девушка с трудом двигалась в его такт, все еще не вернув добротную часть сил после произошедшего. Его сильные руки сжимали бедра и плечи, оставляя синяки после себя, нож впивался в ребра, проводя по ним острием, вызывая тихую усмешку у Пятого. Лицо мужчины впервые выражало такую бурю эмоций.

Наслаждение и беспокойство смешались воедино, когда в женских руках вместо бабочки появился ствол, дуло которого уперлось в мужской подбородок.

— Стерва, — широко улыбаясь, Пятый подхватил напарницу под бедра и, дойдя с ней до кровати лег, позволяя на долю секунды ухватить у него первенство. С пистолем шутки плохи, не так ли?

Откинув оружие и наклонившись, Пятый со всей недосказанной нежностью, теплящейся долгое время где-то внутри, приникла к мужским губам, языком проводя по шершавым краям. Руки бережно поглаживали тело, крепко сжимаясь на боках, когда Пятый слегка прогнулась, вырывая утробный стон в свои губы.

Руки крепко обвили поддавшееся вперед тело, возвращая себе инициативу, Пятый, перевернувшись вместе с напарницей, вновь навис над ней, специально медленно двигая бедрами. Дуло чужого пистолета уткнулось в ребра, туда, где еще красовался недавний огнестрел, бережно устраненный Пятым за короткий срок. Девушка лишь усмехнулась, поднимая руки вверх в знак капитуляции.

Больше не было слов, не было угроз оружием и борьбы за первенство. Тела двигались в унисон, отвечая на любой позыв друг друга. Руки касались больных мест, продавливая под себя, когда хотелось большего, стоном благодаря за понимание. Пятый был груб и нежен, открывая в себе сокрытое глубоко и далеко от всех, мужчина выплескивал наружу всю ту боль, на что только мог быть способен.

Крепко обняв напарницу, Пятый уткнулся ей в лоб, специально меняя свой темп, вынуждая кидать недовольные взгляды, с удовольствием ловя любое проклятие именно сейчас.

Обвивая, довольно-таки, неплохое за годы службы тело, Пятый сильнее вжалась в мужчину, когда тела содрогнулись, вызывая лишь громкие стоны и усталость, напавшую на них в момент.

Тяжело упав на кровать рядом с напарницей, Пятый притянул к себе Пять, дыша ей в висок. Перепачканная кровью постель оставляла следы на телах, но именно сейчас было плевать на все, когда, впервые поддавшись порыву они выплеснули все эмоции и недосказанность между собой.

— Я так испугалась, когда волна просто, — показав рукой отель и волну, накрывшую его, Пятый улыбнулась. — Пуф и все.

— Пуф, ты лучший киллер Комиссии, а боишься какой-то воды, как ребенок.

— Справедливо опасаюсь, попрошу. Стоп, лучший киллер? Кто-то решил разделить первое место со мной? Это вот так ты решил отблагодарить за разрядку?

Укусив напарницу за ухо, Пятый нахмурился, нависая над ней.

— Ты даже после секса разговорчивая, слишком долгий пубертат, не находишь?

— Да иди ты, — отмахнувшись, Пятый прикрыла глаза, утыкаясь носом в чужую грудь. — Не томи, ты хочешь что-то спросить или сказать, но какого-то черта молчишь, прожигая взглядом.

— Твои шрамы.

Простонав, Пятый, дотянувшись до подушки, накрыла ей свою голову.

— Девять лет я тебе говорила нет, девять лет ты пытался зачем-то расспросить о них. А сам про свои молчишь.

— Когда это ты успела?

— Знаешь, — слегка выглянув из-под подушки, Пятый улыбнулась, — сверху открывается прекрасный вид.

Глубокой ночью Пятые сидели на полу, потягивая каждый бутылку виски и впервые разговаривали слишком открыто. Голова Пятого покоилась на коленях напарницы, ее свободная рука перебирала темные волосы. Мужской палец указал на продолговатый шрам в районе ребер.

— Отец и его прекрасная трость. Второй проступок и трое суток в барокамере.

— Тебя закрывали в барокамере?

— Да, дорогой Пятый, меня закрывали в барокамере.

— Это, — подняв левую руку с тату, Пятый указал на небольшой «V» образный шрам возле ручки зонтика. — Первое задание в Комиссии. Напоролся на балку, когда, потратив все силы открыл разлом не там, где надо.

— Все глубокие шрамы, — девушка указывала на руки с ногами, живот, ребра, лопатки, шея, все было усыпано длинными, но ровными шрамами, — оставил отец, он любил воспитывать именно меня. Хотя, даже такой сорванец может довести до ручки. Портрет все же сняли после третьего серьезного проступка.

— Он всегда был тем еще сукиным сыном, но чтобы настолько, — нахмурившись, Пятый, поймав руку напарницы приложил ее к своим губам, чужими пальцами стараясь нащупать шрам на складке.

— О, не уж то бабочка?

— Догадливая, похвально. Первая встреча, твой чертов нож.

— В свою защиту хочу сказать, что ты первый начал. Да ты всегда первым начинаешь, Пятый, — подняв свою руку с мужской, Пятый положила ее к себе на щеку. Пальцы Пятого касались длинного шрама возле глаза, начинающегося от виска, заканчивающегося возле подбородка.

— Он тебе идет, — ухмыльнувшись, Пятый провел по шраму подушечками пальцев. — Не чего было отвлекаться на задании.

— Не чего было отвлекаться на задании, — повторяя за Пятым, девушка фыркнула. — Это твое вредное и эгоистичное создание испарилось на глазах, когда рвануло то окно.

— Девять лет спустя ты решила поныть об этом.

— На десятый год я просто убью тебя и буду ныть о том, что надо было раньше так сделать, а не терпеть тебя.