– Когда-то давно я показывала госпоже меню сдобных блюд, но она наотрез отказалась от лепешек, блинчиков с тыквой и булочек с корицей и маком…
– Можно пройти в кухню? Оттуда так вкусно пахнет, что мне сложно усидеть на этом стуле, – засмеялся он, и две аккуратные ямочки образовались на щеках. Его лицо засияло красивой улыбкой.
– Н-но как же Вы на ку-кухне…, – Мадлен запнулась, но заметив, как выражение лица хозяина меняется с её словами, она быстро протараторила. – Конечно, господин, проходите, пожалуйста.
Низкие оконца, кружевные легкие занавески. Толстые разноцветные горшки на подоконнике с сочно-зелеными цветами. На столе стояла маленькая, дешевая керамическая вазочка с выбитыми посередине синими звездочками. Но даже эта обыкновенная, ничем не примечательная вещица, купленная на блошином рынке, казалась живой, она вписывалась в уютную обстановку этого дома. И этот аромат, неповторимый запах запекающихся в духовке булочек с корицей. Без него, не было бы полной атмосферы дома. Александру так не хватало этого запаха… Ему всегда не хватало дома…
– Угостишь меня? – радостно спросил он, не отрывая зеленых глаз от плиты.
– Конечно, только вот не думаю, что Вам понравится. Слишком простые они… Вы привыкли…
– Я привык к тому, к чему привыкать вредно. Сложно оживать, однако… Впрочем, сейчас речь не об этом. Сядь.
Положив в плетеную корзинку дюжину булочек, Мадлен села за стол напротив хозяина.
– Возьми, это тебе, – он протянул ей конверт. И никаких «нет»!
– Чт-т-то это? – снова запнулась она.
– Здесь сумма, необходимая для погашения долга твоих племянников.
– Господин, я рассказала Вам это давно и думала, Вы забыли. Поверьте, я не думала просить Вас…
– Я знаю тебя много лет. Знаю, что ты не только хорошо работаешь, но и всегда честно поступаешь. Возьми конверт и распорядись деньгами так, как считаешь нужным.
– Не знаю, какими словами Вас благодарить. Вы сделали такое, что я-я-я… не знаю, что сказать.
– Вот и славно. Ничего не говори, лучше налей мне чая, – он приподнялся за булочкой, придерживая одной рукой раскрытый пиджак, и придвинул к себе всю корзинку.
Мадлен налила ему чай: такой, какой умела готовить только она. Захрустев длинной юбкой, она подошла к столу и села на корточки. Взяв его руку, она поцеловала её.
– Встань немедленно! Зачем ты так со мной? – он смотрел на неё. Недоумевая, он сдвинул брови. Глаза выражали полное непонимание такого странного поведения.
– Если бы Вы знали, как нам нужна, как необходима эта сумма. Ведь брату угрожают судом. А он этого не выдержит.
– Как он себя чувствует? Надеюсь, ему лучше.
– Какое там лучше. После больницы еле оправился, а тут постоянные звонки. Эти банки способны довести до могилы. Он так слаб, а тут навалилось все в кучу.
– Мадлен, спасибо за ужин. Давно я так вкусно не ел.
– Ну что Вы, господин. Что я могу для Вас сделать? Даже не знаю, чем Вас отблагодарить… – она замешкалась. Поправляя фартук на пышной юбке, она вытерла руки после того, как вымыла их под струей теплой воды. Со стороны это выгладило так, будто она не знала, куда деть свои пухленькие ручки.
– А я знаю. Приготовь мне на завтрак блинчиков с тыквой, – улыбнулся он и вышел.
Гуляя по саду, он немного поиграл с собакой. Смотря в проплывающие над ним облака, он опять вспомнил свой сон. Всячески стараясь приблизить его, окунуться в ту, близкую душе реальность, он закрыл глаза. Ничего не получалось. Слишком далек был тот сон, и слишком реалистичен был сегодняшний день для чуда.
– Мне нужно новое платье к завтрашнему фуршету. Ты не слышишь меня, – как пробка из-под шампанского влетела в сад Лидия.
– Не кричи. Я не слышал, что ты уже вернулась.
– Конечно, ты никогда не слышишь, когда я что-то говорю, когда я приезжаю, когда уезжаю. Тебе удобно ничего не замечать. Что с тобой происходит?
– Ты говорила о платье? В чем проблема?
– У меня сломалась машина, вот в чем дело. Но тебе и это все равно.
– Езжай с шофером, – спокойно, не открывая глаз, ответил он.
– И ты так спокойно об этом говоришь! Я никогда не ездила в этой черной машине. А если меня увидит Марго, что она подумает? Она точно решит, что мы так обеднели, что не можем себе позволить содержать несколько машин.
– Твоей голове, наверное, тяжело живется. Носить в себе столько глупостей-нелёгкий труд, – он встал из-за маленького столика, за которым любил пить чай в саду, и зашёл в дом.
– Для тебя глупости все, что я говорю. А ведь я права! Мы живем отшельниками. Я забыла, когда последний раз мы устраивали приёмы, когда дом был полон гостей, когда ко мне заезжали друзья. Ты избегаешь всех. Ходишь только на необходимые ужины, которых твое величество «статус» просто не имеет права пропустить, иначе это навредит работе. И знаешь только этого старого скрягу Уилкера. Такой же упертый баран, как и ты, только старше. Не знаю, как Ольга его выдерживает. Только с её ангельским характером возможно ужиться с этим старым ворчуном.
– Если хочешь, устраивай вечеринки. Мне все равно, – Александр не слушал её. То были, как всегда, лишние слова, пустые мысли и невыносимо нудный голос.
– Вот-вот, тебе все равно. Как в прошлый раз? Хочешь, чтобы снова все расспрашивали меня, почему ты уехал, когда я позвала друзей на званый ужин.
– Я не выношу шума, я тебе объяснял это и ни один раз.
– Ты не выносишь меня, не терпишь шум, не считаешь нужным покупать машины, тебе хватает двух дешевых Бентли для себя и одной для меня. Не вкладываешь деньги в недвижимость, как это делают все наши знакомые. Чем ты живешь? И живешь ли ты вообще? Одни бумаги, книжки и мертвецкая тишина вокруг, дурацкая собака, лающая по утрам. Только постоянно тратишь деньги на сирых и убогих. Превратился в самаритянина – главного спасателя голодранцев. Что еще тебя интересует? Да ничего! А да, извини, твой телескоп в кабинете, к которому ты никого не подпускаешь. Бобыль!
– Да, ты права. Я не живу, и уже давно…
– Так что, мне ехать с шофером? – искоса посмотрев на мужа, спросила она.
– Можешь взять такси.
– Этого еще не хватало! Хочешь, чтобы меня удар хватил? Завтра все начнут трещать языками, что жена сенатора ездила за покупками на такси…
Он больше не слушал её, точнее он давно уже не слушал то, что она говорит. Выйдя на балкон второго этажа, он взял с собой холодный чай, достал книгу с полки и сел на пуфик. Это была одна из его любимых книг, потёртая, в пятнах, в каком-то месте был оторван краешек страницы. Это произошло, когда он читал, лёжа в гамаке. Голос няни, зовущий обедать, тогда пробудил его из мира, в который он был погружен во время чтения: небрежным движением, вставая, он порвал страницу. Потом он склеивал её скотчем, но время безжалостно, особенно над простой бумагой. Как давно он не заглядывал в любимую книгу. Кое-где он нашел подчеркнутые карандашом фразы, которые со временем не стерлись. Ему так нравилось находить для себя интересные литературные приёмы, которые он потом использовал в своей речи. Сейчас, водя пальцами по карандашным линиям, он закрыл глаза. Казалось, чуть-чуть и он снова будет лежать под деревом, свесив одну ноги из гамака, второй держаться за шершавый ствол яблони. И это была жизнь. Его жизнь. Которой давно нет. Она затерялась, или выбросила его за борт. Что стало с ним? Простой сон начал пробуждать его от жизни, такой наскучившей и серой. Начал пробуждаться интерес. Мечта пробуждалась.
Откуда-то издалека доносился голос Мадлен. Она вышла из домика прислуги. «Как такое может быть. Два дома стоят рядом: дом сенатора и дом прислуги. В одном много жизни, в другом её нет вовсе. В одном радость и ароматный запах выпечки, в другом пахнет форелью и дорогим ромом, а еще невыносимо приторными духами Лидии. И какой дом лучше? Конечно, тот, в котором есть жизнь», – облокотившись о балконные перила, Александр смотрел на идущую Мадлен. Она ступала по сочной траве с подносом в руках. А он смотрел со стороны и думал. Наблюдая за счастливой, немолодой женщиной, он прочувствовал её счастье. «Как немного нужно человеку, чтобы ощутить радость. Еще утром она не знала, что все её проблемы решатся в миг. Воистину, нужно чаще замечать, что рядом есть кто-то, кому моя жизнь нужна больше, чем мне самому», – он задумался так крепко, что не слышал, как на балкон вбежала его любимая Грета. Ища мокрым носом руку хозяина, она опрокинула чашку с чаем на стол. Он никогда не ругал свою любимицу. И сейчас, обняв её за мощную шею, он продолжал сидеть молча. Завтра его ждал ужин, который был заранее ненавистен каждой клеточке его души. Пластмассовый ужин для пластмассовых гостей созывает пластмассовая Лидия с пластмассовой улыбкой. Что может быть пластмассовее.