***

Сейла пишет письма. Пишет, как и обещала. Самоотверженно и самозабвенно. Исписывает много листов, тратит почти все чернила, ощипала уже почти всех королевских гусей. В каждом письме старается максимально расписать, что происходит в семье, что Нил куда-то исчез, что Шаба почему-то заперли в темнице без объяснения на то причины, а придворный лекарь как-то подозрительно усмехается. Сейла проводит целые часы у своего письменного стола рядом с камином и почти не выходит на улицу.

А ещё она ждёт ответов. И они приходят. Конечно, один ответ на десять писем, но приходит же! Шейну там не до писания. Он очень занят. Она просто переживает, в безопасности ли он, здоров ли, сыт ли, одет ли. Много вопросов задаёт, временами глупых и надоедливых, но Шейн старается ответить даже так. Коротко, ясно и лаконично — в его духе.

Каждого нового письма Сейла ждёт с содроганием и приходит в дикий восторг, когда разворачивает его. Она пишет письма даже за обедом. А когда не может их писать, она просто думает, что бы написала, если бы могла. И читает она ответы просто взахлёб, будто интересные книги, любовные романы, что захватывали её разум до сих пор. А как прочитает — а это отнимает у неё не более получаса, даже если письмо тянется на множество страниц — с радостными воплями бегает по всему замку и читает его вслух всем прохожим: служанкам, стражникам, поварам, сёстрам. Королю она не читает — Шейн сам так попросил, а она послушная.

Но постепенно письма становятся реже. А когда приходят, Сейле сложно их прочитать. Порой у Шейна нет чернил, и он пишет чем попало, а пока письмо приходит, всё стирается. Но в последнее время причина не в этом. Каждая буква смотрит в разные стороны, и они будто ложатся друг на друга. Сейла с трудом разбирает слова. Шейн часто пишет о своих страхах и волнениях, используя фразы, ей недоступные. И с каждым письмом его почерк становится всё кривее, буквы скошенными и неровными. И в один день она ужасается, потому что не может прочитать его письмо. Ни единой строчки. Сейлу начинает трясти, и она относит письмо Хаз, чтобы она посмотрела. Та лишь с грустью мотает головой.

***

Шум волн был одновременно прекрасен и ужасающ. Девочка четырнадцати лет почти без одежды бежала к побережью, и ветер растрёпывал её волосы и холодил кожу. Она бежала не потому, что мечтала искупаться, а потому, что море было единственным путём побега из портового города. Бежала потому, что не могла не бежать: на хвосте был сутенёр, которому она накануне плеснула в лицо кипятком. Это была двадцать пятая попытка за четыре года — его вина, что он не вынес урока и был слишком беспечен. И он всё кричал ей вслед: «Остановись живо, Элизабет Фор!» Будто мог иметь власть над птицей, что вырвалась из клетки. Будто для неё что-то значило имя, данное семьёй, которая прекратила своё существование. Некогда дворянка, ныне проститутка в бедном борделе, вскоре она собиралась стать свободной. А потому бежала, будто это был последний побег в её жизни. Но сутенёр был быстрее. Он не отставал и периодически замахивался своим жёстким кнутом, исполосовывая её спину, заставляя кубарем падать в грязь и всё равно вставать, превозмогая боль и истекая кровью.

Когда она наконец добежала до пирса, где стояли маленькие ладьи, то даже не стала пытаться отвязать одну из них и уплыть на ней, как планировала изначально — узлы были чересчур тугие. Она в отчаянии просто прыгнула в солёную воду и закричала от боли, когда эта вода стала омывать свежие раны. А преследователь почти настиг и ударил её кнутом даже в воде, не рискуя мочить свои сухие туфли. От боли она вскрикнула и опустилась под воду, едва не утонув, задыхаясь от недостатка воздуха. Но потом она взяла себя в руки и под водой сумела отплыть от пирса на несколько метров, где никакой кнут её не доставал. Когда она вынырнула, то услышала лишь ругательства от не умеющего плавать сутенёра и наблюдала его тщетные попытки отвязать ладью своими кривыми ручонками. Она с болью и усталостью, но всё же с гордостью во взгляде победно усмехнулась ему:

— Тебе меня больше не удержать, мудак!

И, засмеявшись, поплыла. Уже и боль была не столь ощутима. И плыть оставалось не столь далеко: к первому же пирсу на ближнем берегу, буквально соседний город, всего ничего, лишь бы оторваться. Её больше ничто не страшило. Лишь возможность нелепой смерти — утонуть на середине, проделав столь долгий путь для своего побега. Поэтому она не сдавалась и с этого момента решила не сдаваться никогда. И, наплевав на усталость и потерю крови, она плыла быстрее, и ей становилось жарко и холодно… И холодно, и жарко…

Стелла очнулась в поту. Рядом Нил смотрел на неё обеспокоенным взглядом, держа за руку. Нарушил обещание, не выдержал, дотронулся. Стелла отдёрнула руку со всей силой, которая у нее осталась.

— Ты бредила во сне, — сказал он. Нил приложил руку к её лбу и отдёрнул. Голова была горяча и мокра от пота. Он взял ткань и, смочив в холодной колодезной воде, положил женщине на лоб, а затем спросил: — Кто такая… Элизабет Фор?

— Одна девочка, которая умерла. И переродилась, чтобы умереть снова, — ответила Стелла, на что Нил обеспокоенно вскинул брови, и она засмеялась. Его несчастное лицо вызывало у Стеллы лёгкое раздражение, потому что было отражением её собственного. — Она стала птицей Фениксом! Знаешь, они возрождаются из пепла по легендам! Я бы тоже… хотела стать такой птицей.

С роз, что Нил нарвал в королевском саду, медленно осыпались лепестки. Стеллу лихорадило уже несколько дней, а сегодня у неё начался бред. Нил не отходил от её кровати, позабыв обо всём мире. Потому что сейчас его мир медленно и мучительно умирал, а он ничего не мог с этим сделать, кроме как пытаться облегчить страдания. Но он ничего не облегчал, а только усложнял! Стелла злилась на него очень сильно. Она бы предпочла прогнать его прочь, надавить на больное место, сделать хоть что-нибудь, чтобы он оставил её. Но на самом деле она не хотела умирать в одиночестве, но и не желала, чтобы он видел, как истлевает её тело и как слабеет её душа.

Когда температура не опускалась, а кровавый кашель сдавливал горло, у неё текли слёзы из глаз, и она в забытье бросалась тем, что попадёт под руку, чтобы Нил не смел приближаться к ней. Она знала, что почему-то от этого он всегда впадает в ступор и не может сдвинуться с места. Догадывалась, что давит на что-то неприятное, но, поскольку он не хотел ничего слушать, приходилось поступать так. Когда ей вроде бы становилось легче, приходили сны, воспоминания и галлюцинации. И она в бреду пела песни о вечной жизни, о том, что переродится и станет фениксом. И сама падала в руки, что отталкивала не так давно.

Нил знал, как она презирала эти моменты слабости. Поэтому Стелла смеялась, чтобы казаться сильной. Или потому, что бред становился сильнее. Смеялась даже тогда, когда плакал Нил от собственного бессилия. Словно она мстила ему за всю его надменность в начале, за весь его эгоизм и за то, что он навлёк беду на её дом. Это не он решил, что останется с ней рядом. Это просто ей не хватило силы воли, чтобы окончательно прогнать его.

— Ты не представляешь, как я тебе благодарна, — говорила она, когда разум прояснялся. — Когда-то я основала бордель, несмотря на то, что меня саму продали против воли. Но я сделала свой бордель совершенно другим. Чтобы работать туда шли лишь те, кому действительно некуда податься, и уйти могли тогда, когда сами того захотят. Чтобы все были равны… У меня не всё шло гладко, но я гордилась своим борделем и его порядком. Это место для меня действительно было настоящим домом. И всё же я, мой дорогой принц, падшая женщина, и шрамы на моей спине никогда не давали мне об этом забыть. И я посмела быть столь польщённой тем, что такой, как ты, положил на меня глаз. Я не воспринимала тебя всерьёз. Но в итоге именно ты был тем, кто посещал меня, когда всем было плевать. Спасибо тебе, ты среди всех был единственным, кто любил не только моё тело, но и мою душу.

Нил молчал, сжимая её руку. По его щеке скатилась слеза, но он вытер её, стараясь, чтобы Стелла не заметила.