Наталья любила Боброва. Он был красивым парнем. Выгодно выделялся своей внешностью, манерами, был достаточно умён, очень легко и естественно входил в любую компанию. Она поражалась иногда, ведь даже не поверишь, что этот парень из провинции, а его мать простая больничная санитарка. Но ей льстило иметь такого мужа. Конечно, Наталья могла бы выйти замуж и не за Боброва, но быть женой Боброва ей очень нравилось. Что не говори, а муж есть муж, намного лучше, когда дома тебя ждёт приятный мужчина, а не развалившаяся образина.
Сева был немногословен, чистоплотен и аккуратен. Он отличался от всех мужчин, окружавших её, отличался в лучшую сторону, и она не могла этого не замечать. У него был хороший вкус, он легко и просто одевался, также был прост в быту и абсолютно не прихотлив и не капризен. Женщинам Бобров очень нравился, и не раз Наталье казалось, что у неё есть повод для ревности. В нём же самом, она этого чувства почти не замечала и иногда её это очень раздражало. За несколько лет совместной жизни их отношения стабилизировались и иногда, особенно ночью, ей казалось, что он её любит. Она понимала, что появилась в его жизни в роли разлучницы, но ведь в том, кем он стал, есть и её заслуга, и немалая. Что могла дать ему Мария? Не трудно было догадаться. Конечно, в душе Бобров всегда останется провинциалом, а провинция в России всегда была консервативна. Да он просто зациклился на своей любви к Марии, ввёл её в ранг божества, словно икону. Ещё неизвестно, как сложились бы их отношения, если бы они всё же поженились.
Бобров был скромным человеком, иногда даже стеснительным. Она не могла не замечать этого, и это удивляло её, даже забавляло. Но потом стало нравиться. Краснеющий, стеснительный мужчина – это так невероятно, это такая редкость. Он никогда не интересовался её прошлым, детством, юностью. Он ни разу не спросил у неё о её отце, о матери и вообще, о жизни до него. Ни разу! Она была поражена, его всё это не интересовало или он делал вид, что ему всё равно. Несколько раз Наталья, почувствовав доверительные и тёплые отношения между ними, пыталась завести с ним искренний, семейный разговор, но он вежливо уходил в сторону. Ей очень нравилось, что свалившееся на него богатство не вскружило ему голову. Он практически не изменил своим привычкам, он даже не поменял свой автомобиль. И ещё Бобров никогда не лез в её дела, он ими даже не интересовался. Скажешь – кивнёт головой, а сам никогда не спросит. Подарки он делать не любил, но был не жадным и давал ей деньги на шпильки, не требуя отчёта. Почти никогда он не дарил ей цветы, разве только на дни рождения. И никогда не дарил красных роз, хотя прекрасно знал, что она обожает именно красные розы.
Когда они поженились, она думала, что рождение ребёнка укрепит их отношения, но забеременеть ей никак не удавалось. Попросить его сходить к врачу она боялась, она знала, что он не пойдёт, да и чувствовала, что дело не в нём, а в ней. Бобров был мистиком и как-то заявил ей, что это расплата за обман. Тогда это очень обидело её. Она хотела проконсультироваться у врача, но потом передумала, решив, что ещё есть время.
Как только отца назначили заместителем министра, то их благосостояние, на которое и так грех было жаловаться, резко пошло вверх. Но не могло не волновать чувство постоянной тревоги, неуверенности в будущем. Стабильности на родине тогда не было, Союз развалился как карточный домик, такая же участь нависла и над Россией. Имущество страны разбазаривалось почти в открытую, в том числе и за рубежом. Да и трудно было удержаться, когда мимо проносились огромные финансовые потоки, доступ к которым был не ограничен. Тогда многим показалось, что это и есть свобода. Новые властные структуры только-только начинали создаваться и пока ругались и стрелялись политики, укрепляла свою мощь теневая экономика, вовсю процветала коррупция. За мгновения создавались невероятные состояния, но в таком хаосе можно было не только взлететь, но и приложиться головой к плахе.
Александр Иванович Прокофьев был близок с дочерью, они доверяли друг другу. Она немало знала о его проблемах и о том, что он не держится в рамках. Впрочем, он и не смог бы, даже если сильно захотел. Его пост был лакомым кусочком, чтобы продержаться там, многим приходилось угождать, чем он непрестанно занимался. Но любой отказ превращал влиятельного просителя во врага, а это уже было чревато последствиями, особенно в тот нестабильный период. Политикам тогда нужны были деньги, много денег. Руководители государственных служб, не умеющие их зарабатывать, им были просто не нужны. Через дочь и зятя Прокофьев стремительно наращивал и свой капитал за границей. В каждый из своих приездов к дочери он думал о том, что может быть, ему придётся когда – нибудь здесь остаться. Но пока всё шло своим чередом, а для волнений особых причин не было.
Бобров ткнул пальцем кнопку приемника, и салон автомобиля наполнил прононс Патриции Каас. Сначала он обрадовался знакомой мелодии, потом вдруг понял, что думает о Франции, как о Родине. Но это было, конечно, не так. Родина была не там, а здесь, рядом. Вот она, за толстыми стёклами его дорогого автомобиля, немного непонятная, немного неухоженная, немного сонная и почти всегда холодная. Он посмотрел на часы. Было шесть часов утра, на улице появились первые редкие прохожие. Капризно урча на зимнюю погоду, хлопая карбюраторами, потянулись замороженные, все в снегу, автомобили. Снова пошёл снег. Сначала медленно, словно раздумывая, маленькие снежинки лениво опускались на землю, потом всё чаще и быстрее, чаще и быстрее.
Бобров замотал головой, задвигал плечами, пытаясь сбросить с себя утреннее оцепенение. Решение приехать сюда, которое он буквально вымучил, теперь казалось парадоксальным. В самом деле, какого чёрта он припёрся сюда! Здесь всё по-другому, нормальному анализу не поддаётся, что делать дальше он просто не знал. Тогда он тронулся по набережной, в сторону центра, надо было вернуться в гостиницу и отдохнуть. Прошёл только один день, ещё два дня у него были в запасе. Он старался сосредоточиться про себя, анализировал ситуацию, но ничего не получалось. Голова стонала от начинающего давать о себе знать похмелья, мысли путались, бросались друг на друга, затылок затягивало металлическим обручем, а во рту образовалась великая сушь. Захотелось горячего бульона, чего-нибудь кисленького, рюмки водки и контрастного душа. Только он подумал обо всём этом, как тут же пришлось проглотить слюну, откуда-то сразу появилось чувство голода. Он вспомнил, что так толком и не поужинал вчера из-за этой дурацкой истории с Северцевым. Странно, но он подумал о нём как о единственном человеке, с кем он мог бы поговорить. И почему бы не навестить его? Диагноз, вынесенный консилиумом, оказался не таким пугающим.
Бобров улыбнулся своей идее и как всегда, приняв решение, сразу привёл себя в рабочее состояние. Он резко развернул машину и помчался обратно в сторону больницы. От трёхэтажного здания больницы всё ещё веяло сном. Только внизу, в трёх-четырёх окнах тускло мерцал свет. Он почти выскочил из машины и чуть ли не бегом бросился к входу. За стойкой регистратуры мирно дремала дежурная сестра. Боброву было жаль будить её, но делать было нечего. Он тихо закашлял, прижав кулак ко рту. Сестра сразу проснулась.
– Простите, сестра, – замялся Бобров.
– Ничего, ничего…я вас слушаю, – вежливо отозвалась она.
– Я был здесь, у вас, несколько часов назад, поздним вечером…может быть, вы даже меня помните, здесь лежит…
– Как фамилия? – профессионально строго перебила она его.
– Бобров, – вырвалось у него.
– Сейчас, подождите, я посмотрю, – она пробежала взглядом на лежащую перед ней регистрационную книгу, – нет, у нас нет Боброва.
– Простите,– он понял свою ошибку. – Бобров – это моя фамилия, а его зовут Сергей Северцев.
– Хорошо, – недовольно покосилась она, захлопнув регистрационную книгу. – Кажется, это тот самый полковник, которого привезли вечером. Он в шестнадцатой палате.
