– Игры, надо сказать, оригинальные, – задумчиво сказала Галка.

– Помните, где находитесь! – Степаныч похлопал ладонью по столу. – Не забывайте. Наблюдаем, участвуем, делаем заметки!

Но тут важное совещание было бесцеремонно прервано.

– Помогите! – в дверь влетел рыжеволосый мальчуган лет десяти. Он опрометью бросился мимо нас на кухню, но тут же пулей выскочил обратно и юркнул в подвал, в закрома.

Не успели мы опомниться, как следом за мальчишкой появился седовласый, с бородой до пояса дед. Не то слепой, не то…

Почти бесцветные глаза, казалось ничего не видят, руки вытянуты вперед, но походка уверенная, крепкая. Синюшные губы плотно сжаты, брови сурово сведены у переносицы, ноздри раздувались как у породистого скакуна после серьезного пробега. На широком поясе у деда висела обычная рогатка, которую мастерят дети. Судя по всему, дедуля очень похожий на Хоттабыча за что-то очень желал наказать пацана, но для начала того надо было поймать.

– Во-те, на-те! А вот и зомбик! – воскликнул Серега и расправив плечи перегородил дорогу странному гостю.

Дед подошел вплотную, взял Серегу за грудки и, прикрываясь крупным телом нашего коллеги двинулся вперед. Серега, похихикивая, как от щекотки, некоторое время сопротивления не оказывал, но потом встал как вкопанный и, кажется дед его заметил лишь в этот момент, впрочем, как и всех остальных.

– Он там? – дедуля указал на дверь, ведущую в закрома и внимательно оглядел нас, будто стараясь увидеть не прячется ли малолетний беглец за нашими спинами.

– Ну, а вам-то чего от мальца надо? – с расстановкой спросил Димка и встал рядом с Серегой, преграждая дорогу старику.

– Внук это мой, Санька. – Деду, казалось, что этого заявления достаточно, чтобы открыть доступ к двери за которой затих мальчишка.

– И?… – Галка зашла с боку и заглянула деду в глаза.

– Так мы немножко того… поссорились, – дед явно чего-то не договаривал. Он будто раздумывал сказать все как есть или не стоит.

Мы ждали.

Дед крякнул, огляделся, достал из-за пояса рогатку, из кармана черные пульки:

– Пластилиновые. Для проверки.

Мы ждали.

– Да вот, твою растудыт-твою! – дед с досадой хлопнул себя ладонью по затылку. – Есть подозрение, что Саня не настоящий. Двойник. Варя же вам говорила?

– Ну, – Серега кивком дал понять, что ждем продолжения.

– Да не поет частушки, так перетак твою туды!

…........?

– Ай, ну как вам сказать, – дед огляделся, согласно кивнул, просеменил к дивану, уселся. Подождал, когда мы займем позиции внимательных слушателей, наконец, решился:

– Еще когда я со своим двойником встретился с глазу на глаз, долгую беседу с ним вели. Правда он не очень разговорчивый был, не в меня пошел. Отвечал уклончиво, размывчато. Но впечатление от общения было такое… В общем, иногда даже казалось, что он – это я, а я, стало быть вообще непонятно кто и откуда. Но вот что мне удалось выяснить: они, эти двойники матерно не ругаются. Чего-то у них такие словосочетания не складываются. То ли матершина для них, как иностранная китайская грамота, то ли на это язык у них не поворачивается. Слышат матершину и как собака охотничья настораживаются, но сами не повторят ни за что. И вот, со вчерашнего дня Санька, внучек, отказывается частушки петь. Хотя великое множество знает! Еще сызмальства я его этой премудрости старинной русской обучал. Через них и говорить рано начал и объясняется понятно. Фольклор, это вам не хухры-мухры!

– Так вы с внуком матерные частушки разучивали? – хихикнул Серега.

– Ну, а чего? Меня самого батька тоже… Первые слова, можно сказать мои были: не ходите девки замуж… или что-то еще такое.

– Темнота… – ухмыльнулся Димка.

– Пережитки прошлого, – Нина развела руками.

Дверь в закрома тихонько приоткрылась. В щелочке показался рыжий чуб. Дед не оглянулся, а по нашим взглядам понял, что внучек дал о себе знать и, точными движениями зарядил пластилиновой пулей рогатку.

– А это зачем? – смеясь, поинтересовался Степаныч и отложил блокнот. Его эта сцена явно забавляла.

– Тоже проверено, – заявил дед полушепотом, чтобы внучек не услышал. – Пластилин на этих, на тех, двойниках плавится, как на огне, пузырится аж.

– А потом вы с этим вот, если он двойником окажется, как поступите? – пересохшими губами спросила Майя. – Сожжете?

– Так, понятно, – как-то даже удивился дед.

– Так орать будет, – выдавила Майя из себя.

– Ну.... – дед смотрел на нас как на идиотов. – Так, если не сжечь, кто по-вашему орать будет? У вас ведь инцидентик подобный имеется. Кому хорошо? Кто тут из вас согласен, чтоб у него голова отсохла? А?

– Наша в морге лежит, – сурово сказал Димка. – Мы ее по-человечески похороним. Но не заживо.... не сожжем.

– Ну-ну.... – Дед с лица аж посерел. – А если этот не внук, а двойник… Если он начнет себе шею пилить, или сердце из себя рвать… Что с настоящим Санькой будет? А? Если не заживо сжечь, так одно, убить надо. Разница в чем? Ведь пока двойник жив… Опасно до смерти. Самой что ни наесть.

– Да… уж, – прозвучало со всех сторон.

И тут вдруг…

– Как на том берегу зайчики пасутся.... – раздался тоненький жалобный голосок из-за кромов, – а интересно посмотреть как лошади....

– Ай! – взвизгнули враз Галка и Майя.

Дальше пошло не менее интересное песнопение, но уже с выходом.

Проливая слезы, рыжий внучек Саня горланил все громче и уверенней:

– Девки в озере купались… – и еще и еще: – Мимо тещиного дома я без шуток не хожу…

Дед рыдал со счастливой улыбкой на посветлевшем лице. Галка подскочила и, обняв Санька прижала его к себе, стараясь прекратить пренеприятную сцену, хотя внучек, ощущая счастливое облегчение, по всей видимости с радостью готов был солировать и солировать.

– Что же ты, внучек, молчал? – дед вырвал Санька из Галкиных объятий, присел на корточки и заглянул внуку в глаза. – Я же чуть грех на душу не взял. – дед всхлипнул.

– Так это… – ответил Санек и покрутил головой, кого-то выискивая в нашей компании. – Кудрявая тетя мне сказала, что если я такое буду петь, стану ненормальным, таким же придурком, как ты, дед.

– Кто придурок? – дед икнул, огляделся. – Ну-ка, ну-ка, – он потянул внучка к дивану.

– Это я ему сказала, – призналась Нина. – Она достала из бара маленькую бутылочку коньяка и делая большие глотки, опустошила ее под удивленные взгляды присутствующих. Из второй бутылочки она пила смакуя. – Он, Сашенька этот, за забором тренировал голос. Как раз частушками похабными. Сказал, что его дедушка Федул требует точного исполнения фольклора по несколько раз на дню. И если мальчишка отказывался, дедушка расстреливал его пластилиновыми пулями, что достаточно ощутимо для парня. Он, посмотрите, весь в мелких синяках. Вот я ему и сказала, что если он будет подчиняться своему дедушке, то со временем и сам станет столь же неадекватным. Логично излагаю?

– Но я же объяснил! – воскликнул Федул. – Я обязан был проверить! А иначе как? Что бы вы на моем месте сделали? Он у меня один. Или я не прав?

– Так это точно, что они не произносят матершину? – прищурив один глаз спросил Димка.

– А-а! Вот! Я этого ждала! – Нина демонстративно допила коньяк, – шатающейся походкой вышла на середину холла и в течении пяти минут выдавала такое… Своими познаниями словаря ненормативной лексики она поразила даже деда Федула.

– … в гроб, в гардероб! – закончила Нина и торжествующе топнула.

Театр восковых фигур мог позавидовать разнообразию выразительнейшей мимики застывших слушателей.

После недолгой паузы расхохотался Серега, а потом и все остальные. Только Нина плакала.

– Ну, ну, Нинок, – Димка обхватил ее за плечи. – Все, все, успокойся. Ну, извини. Сама понимаешь… Мы тут все скоро с ума сойдем.

– Даешь! – Серега хлопнул Нину по плечу. Она улыбнулась.

Звук сдувающегося воздушного шарика заставил нас оглянуться на Степаныча.

– У-у-йих! – выдохнул Степаныч и затрясся в беззвучном смехе, размазывая слезы по щекам: – Давно не слыхал такого отборного.... С особым изощрением, – выбрасывал он фразы из себя.