До того, любовь жены к стерильной чистоте вызывала у Димки глубокое уважение. Являлась причиной гордости – какая хозяюшка!

После: стирая, надраивая, она казалось выскребает из дома тепло, из себя женщину, из него душу.

Из-под холодной бутылки, приложенной ко лбу, Димка смотрел на розовые тапочки с причудливо закрученными бантами. Какая пошлость.

– Сопьешься, ты Сидоров.

Неужели так трудно провалиться?! Он заскрипел зубами. С остервенением плюясь словами, принялся доказывать домотканым половичкам: не был пьян! И пиво – не с похмелья!

Глаза налились кровью, брови то встык, то на лоб, собирая морщины. Пот росой на висках. Жилы на крепкой шее вздулись: вот-вот оборвутся. Несет бред здоровый мужик тридцати с гаком лет. Сам не верит, но память, в трезвости еще не изменявшая, крутит картину ужасную, настаивает на документальности. О-о-о…

Ночные тучи будто битые листы шифера: дыроватые, края рваные. Тусклая луна, как лампочка Ильича, сквозь нищету эту проглядывает. И на земле, как на небе. Старые крыши набекрень. Окна ртами паралитиков кривятся. На заднем дворе, между стойлом и амбаром, в бревенчатом сарае двери настежь. В черноте проема дрожит огонек. Там, на середине, на мятом донышке перевернутого ведра, в граненом стакане, роняя восковые слезы, горит свеча. На земляном полу истлевшая солома, пересыпанная прелыми зернами. По стенам на ржавых гвоздях, покрытые слоем пыли, как висельники безголовые, рукава по швам: фуфайки, плащи, тулупы. В двери со спины ветерок. Шелест собрался в невозможное: «… шел…». Чуть ярче огонек. Тень на пол: огромный паук горбатый, лохматый, о четырех лапах. Скрипнув, качнулась паутина: «…при-шел…». Да чтоб тебя! Под потолком, упираясь конечностями в тонкие переплетения нитей, баба Дуся. Из-под белого трикотажа майки, с растянутыми лямками, выпали тощие груди. Теплые, до колен рейтузы в желтых разводах. Запах мочи ударил в нос…

Страх – это иное. Страх: война, плен. ЭТО иное. Не здесь, где-то «за».

Димка в несколько бульков опустошил бутылку.

– Ударил бы лучше, – тапочки потоптались, повернулись, потащились прочь, поблескивая, вычищенными пемзой пятками, демонстрируя лодыжки со следами депиляции.

Кому я рассказываю?!

Босыми ножками по комнате кругами шлеп, шлеп. Как лягушка. В мужской рубахе, как мышь в пологу. Белая кожа лица, в обрамлении рыжих кудрей. Хитрые глазки, капризные губки.

– Когда возьмешь меня взамуж-ж-ж, – которую минуту жужжала подруга.

Серега высунул голову из-под подушки:

– З-зачем?

– Откуда я знаю, – возмутилась хитрюга, – но очень хочется!

– А мне не хочется, – Серега показал фигу.

– Тогда я утоплюсь, и буду являться тебе по ночам.

– Ты и так по ночам являешься, – рассмеялся Серега.

– Ну я же буду не просто так, – рыжая жалобно завыла: – У-у-у!

– Соберешься топиться, привяжи к шее навигатор, – предложил Серега.

– Чтобы нашел и спас?!

– Чтобы не нашел.

– А я же, – подружка огляделась, – вот, буду всплывать русалкой!

Она сорвалась с постели, забежала за аквариум, обняла края:

– Как-то так, но с хвостом.

Серега засмотрелся, будто вспоминая, произнес:

– Опыт общения с русалками у меня есть.

– Фу, противный, – подружка вернулась, присела на край дивана, – о прошлых похождениях, говорить со своей девушкой… Хочу кофе, – обижено глянув на странно улыбчивое лицо Сереги, резко поднялась и, нарочно громко шлепая по крашеному полу, удалилась на кухню.

Кажется, русалка была тоже рыжеволосой.

Помнится, небо густо засиженное звездами. Падая в озеро, они всплывали золотыми брюшками на поверхность черной воды. Ощущение: ты ребенок, впервые пришедший в сознание. Восторг, но нет удивления. Все знакомо, только сейчас определилось, как: трава, деревья. Плюх, плюх – вода. Маленький домик – будка для собачки. Смешная, сморщенная, в платочке и галошах на ногах в полосатых колючих носочках – бабушка. Споем? И звуки, гладенькие, щекотные тянуться из горла. Получается!

– На речке, на речке, на том бережо-очке, – вспоминая, тихо затянул Серега и вздрогнул от телефонного звонка. Все-таки не так уж весело тогда было.

– Слушаю, товарищ начальник, – явно куражась отозвался он. – Когда? Утром? Сейчас? Буду, конечно!

И заорал:

– Царевна!

Подруга влетела, жестикулируя как глухонемой, напоминая о соседях.

– Разлучают нас, – дурачился Серега, приглашая, отбросив край одеяла. Раскрыл объятия: – иди ко мне. Прощаться будем. Зеленоглазая моя… лягушка.

Получил подзатыльник:

– Только царевна! И никаких там… и здесь, и тут… еще…

Нина шла на остановку, вколачивая широкие каблуки видавших виды сапог в асфальт. Она плакала, навзрыд, но беззвучно, без слез. Оглянулась. Наверняка, наблюдает, прячась за шторами.

Синее авто плавно затормозило. Подруга навстречу жалко улыбнулась, дождалась, когда Нина займет заднее сиденье, заставила машину покинуть место обзора, как можно, быстрее.

Переодеваясь, Нина, судорожными глотками, старалась сбить ком, застрявших в горле слез.

На эту командировку не могла не согласиться. По приезду уйдет от мужа. Да просто не вернется в этот дом.

Мужа вырастила бабка Феня. Дрянь – баба, отзывались односельчане. Обзывали более точно и звучно. Счастливая, как помойное ведро – всегда полное. Она выливала гнусно пахнущие фантазии на жену любимого внучка щедро, с веселостью полоумного.

В остальном, казалось бы, адекватный, Нину муж изводил запредельной здравому смыслу ревностью. Работу в городе одобрил: зарплата приличная. Но, по наущению бабки, по утрам, в сенях, прежде чем выпустить за порог, заставлял Нину показывать нижнее белье. Оно должно быть старым, колготки драными. Их, пониже резинки, дырявил, и штопал сам безобразными стежками. Знал, был уверен: женщина в таком белье даже изнасиловать себя не позволит. Будет биться до последнего, только бы не явить такой срам чужому глазу.

Нина, по возможности, старалась отказываться от командировок. Быть изнасилованной остервенело, с ужасающей изобретательностью… Перед каждой поездкой.

– Сытой баба должна быть, дом покидая! – смеясь, учила бабка Феня. – Сиськи мяты до синяков! Чтоб на других мужиков глядеть противно было.

Нина, сдерживая стон отвращения, судорожно вздохнула. Все. Все! Это все. Не вернусь.

Майя порхала между плитой, мойкой и столом. Крупный, розовощекий муж, в окружении веселых детей выглядел счастливым. Уминая очередную порцию оладушек со сметаной, он, между делом, поглядывал на грациозную, миниатюрную женушку. Жизнерадостная, заботливая, умная-я!

Майя, прихватила с полки, запевший телефон, приставила к уху, прижала плечом, продолжая печь оладушки. Переговорив, медленно выключила плиту, замерла.

Муж, замедляя работу челюстей, тревожным взглядом вопрошая, воззвал к тугому хвосту волос на затылке стянутому. Забыл суть вопроса, застряв на моменте пониже спины, что скульптор небесный ваял с особой любовью.

– Мы, – поворачиваясь, медленно проговаривала Майя каждое слово, – через недельку поедем на море.

– По-до-жди-те! – пытаясь остановить радостные крики, она несколько раз громко хлопнула в ладоши. Снимая фартук, продолжила с расстановкой: – Но, для начала, я должна откомандироваться от вас на несколько дней.

Муж выбрался из-за стола, прихватил женушку за талию, прижал к себе крепко. Свободной рукой, за ее спиной взял телефон, глянул – начальница, широко улыбнулся, напомнил:

– Мы же планировали машину.

– А на своей машине к морю, не хотите?

– В отпускные добавили ген каучука?

– Милый, – пропела Майя, оттолкнула мужа, сплясала «калинку-малинку», остановилась счастливая-я: – Родные мои, за эту командировку обещают столько, что хватит на все и еще останется!

Дети снова радостно закричали, соревнуясь в желаниях.