Думала ли она тогда, принося ему у алтаря в саду Малфой-мэнора свои клятвы, вверяя ему свою судьбу, что спустя столь недолгое время будет готова так низко пасть, лишь бы спастись из этой душной усыпанной алмазами клетки, в которую собственноручно заточил её он, в неумолимом желании заставить её покориться и полюбить его таким, какой он был? Да и в праве ли он был вообще требовать от неё, полюбить такое страшное чудовище?..
«Как только ты выносишь себя, Люциус?» — пронесся в его сознании отдалённый насмешливый шепот.
— Не знаю, — выдохнул он. — Не знаю…
***
Душное полуденное солнце, затянутое плотно висящей в воздухе белой дымкой, тускло освещало пустынную улицу одного из бедных пригородов Лондона. Вдоль по ней, небыстро, оттирая от рук собственную кровь углом своего простого ситцевого платья, брела Гермиона. Ноги её болели от ссадин, которые она получила только что, едва не сломав себе шею на прогнившей подвальной лестнице одного из здешних заброшенных зданий.
И зачем она только поехала сюда, совсем одна? Как она могла поступить столь безрассудно, забыв об опасностях, скрывавшихся за подобными «вызовами»? Ей даже не пришло в голову, что записка, которую она получила этим утром, могла быть лишь чьей-то неудачной шуткой или, и того хуже, ловушкой… И почему она вечно так стремилась спасти всех несчастных, жертвуя даже собственной безопасностью?..
Она не подумала о Розе… Она даже не удосужилась сообщить ему! Что если бы с ней и, правда, случилось здесь что-то плохое?.. Такого он бы ей точно уже никогда не простил.
При мысли о Люциусе у Гермионы отчего-то очень сильно кольнуло в сердце, и она остановилась на мгновение, согнувшись пополам, не в силах продолжить путь…
Оглядывая окружавшие её теперь неопрятные старые склады и заброшенные кирпичные дома с побитыми стёклами, Гермиона ощутила себя вдруг маленькой глупой овечкой, которая забрела слишком далеко в незнакомые горы на чужой и весьма обманчивый зов, сделав тем самым какую-то очень непоправимую ошибку…
Ей надо было домой. Больше всего на свете она хотела сейчас в Малфой-мэнор. К нему… Сил для трансгрессии на столь дальнее расстояние у неё, однако, уже не было, а потому, достав трясущимися пальцами палочку, Гермиона переместилась обратно в исследовательский центр.
========== Глава 15. Слабость моя ==========
Первым, что увидела Гермиона, вновь войдя в уже пустующую лабораторию, был огромный, благоухающий букет белых роз, который лежал на одном из рабочих столов. Она медленно приблизилась к этому большому красивому букету и взяла его в руки, уже понимая, кто его сюда принёс…
Букет был такой тяжёлый и ароматный; Гермиона с удовольствием опустила лицо в эти свежие благоухающие бутоны, наслаждаясь их нежным прикосновением к её коже и сладким, пьянящим запахом, отчего охватившие её в пригороде Лондона дурные мысли невольно стали рассеиваться и она улыбнулась. В саду Малфой-мэнора было множество розовых кустов, а она всё равно, странным образом любила их вот так, срезанными. Было в этой жертве природы, в угоду её удовольствия что-то притягательное, и она никак не могла отказаться от неё. Более того — она была так необходима ей сейчас…
Этот день был очень странным. Хотя Гермиона уже и не могла припомнить, когда её дни не были странными, а события вчерашние: скандал с Драко и откровенный разговор с Люциусом и вовсе, казалось, должны были выбить её из колеи, чего на удивление не произошло. Нет, Гермиона, конечно, переживала, и из-за расстроенных отношений Люциуса с сыном и из-за их собственных расстроенных отношений, но за последнее время она так уже устала от всех этих страданий, что будто бы отпустила их.
Она также ловила себя на мысли, что высказанные вчера ею Люциусу в глаза переживания, которые она сдерживала столько времени, позволили ей будто бы освободиться, наконец, от лежавшего на её плечах груза, и она даже сожалела теперь, что не сделала этого раньше… Быть может, в таком случае, они избежали бы многих случившихся потрясений?..
Как бы там ни было, а этим утром, гораздо сильнее её волновал тот факт, что Люциус не ночевал дома. До самого рассвета она буквально не находила себе места, едва ли сумев сомкнуть глаза и выдохнула с облегчением, только когда с первыми лучами сова принесла ей записку от Снейпа в которой была всего одна строчка: «Он был у меня».
Гермиона переживала за Люциуса. Драко всё-таки поступил с ним жестоко и, зная о том, как сильно он любил сына, она испытывала к нему теперь жалость и сострадание. Ей было даже досадно, что из-за всех этих дурацких перипетий она не смогла его просто поддержать… как ей в действительности того хотелось. В сердце её, несмотря на все пережитые горести было ещё много любви и доброты, которыми она могла поделиться с ним. Вопреки всему. Вопреки его ужасному характеру и невыносимому желанию вечно оставлять последнее слово за собой. Неужели, в конце концов, она не могла проявить милосердие и простить его за это? Пусть даже, за все эти дни, он так и не смог попросить у неё прощения. Пусть, вероятно, даже и не понимал, что она ждала от него именно это… Она ведь видела, что он страдал и сам.
В конце концов, он любил её. Да, вот такой вот своей безумной и не всегда мягкосердечной любовью, но он её по-настоящему любил. Как мог, как умел, как его научили… И она выбрала эту любовь сама, добровольно. Она любила эту его дикую, первобытную любовь к ней, и ей не нужно было больше ни чьей другой любви. Ей не нужны были даже его извинения, в таком случае, потому как она любила его не за них и не за его умение соответствовать её ожиданиям или способность подстраиваться под неё. Она просто любила его. Безусловно. И даже если бы завтра он решил закрыть Фонд, сказав, что не намерен больше тратить деньги на благотворительность, она не стала бы его любить меньше, о чём и собиралась сказать ему сегодня вечером, поставив наконец точку под всей этой вывернувшей их обоих наизнанку ситуацией.
В определённой степени Гермиона была даже рада всему случившемуся, потому что подобная глубина её собственных чувств, которая обнажилась перед ней теперь, вероятно не смогла бы открыться ей ни в каком ином случае. Гермиона признала, что в последние месяцы, была излишне зациклена на себе и своём дошедшем до абсурда стремлении помочь всем страждущим, совсем забыв о том, что человек находящийся рядом с ней, не меньше нуждался в её мыслях и самое главное — благодарности. Давно ли она благодарила Люциуса за всё, что он делал для неё?..
За всеми этими мыслями она как раз и работала в то утро в лаборатории, готовя очередное зелье, пока в комнату, прямо в открытое окно не влетала сова. Сова эта была очень странная, она металась и кричала, никак не находя себе места, пока Алонзо не изловил её и не отвязал от лапы маленькую записку. После чего она тот же час убралась восвояси. На записке было имя Гермионы, а потому, Алонзо, не читая, отдал послание ей.
Развернув записку, она обнаружила в ней следующий текст: «Трое эльфов, сбежали от своих хозяев. Пожалуйста, помогите». Там также был нацарапан нетвёрдой рукой адрес в пригороде Лондона.
Гермионе уже приходили такие письма прежде. Когда после войны всё большее число домовиков по всей Британии стало осознавать своё рабство и выходить из-под контроля хозяев, случаи жестокой расправы над ними, замалчиваемые в итоге, были нередки. Министерство, конечно, пыталось урегулировать данную проблему, но не имело полномочий вмешиваться в магические договоры между магами и домовиками, а потому расследования тянулись порой неделями, не предотвращая гибели и мучений всё новых и новых эльфов. Но стоило только Фонду Люциуса и Гермионы впервые оказать поддержку организации последователей Добби, занимавшейся реабилитаций пострадавших домовиков, письма подобного содержания, с мольбами о помощи стали часто поступать в Малфой-мэнор со всех концов страны. Получив их, Люциус обычно отправлял в указанное место каких-нибудь своих помощников и те приводили оттуда весьма несчастных и замученных созданий, нередко с тяжёлыми увечьями, которых передавали потом под опеку Организации.
