— Хотела бы я посмотреть на тебя в форме для квиддича, — сказала она, отлетев от него на некоторое расстояние. — Уверена, она тебе очень шла.

— О, она сидела на мне блестяще! — с жаром кивнул Люциус. — Когда я надевал её — все девчонки были мои!.. Мои они, правда, были и без формы.

Он игриво подмигнул ей и, вытащив из-за пазухи палочку, приманил к себе оставленный на земле Квоффл. Через мгновение красный мяч был уже у него в руках.

— Боюсь представить, сколько побед ты одержал в женских комнатах Слизерина! — хмыкнула Гермиона.

— И не только Слизерина, хочу заметить, — он приподнял бровь. — Гриффиндоркам и хаффлпафкам по большей части гордость не позволяла засматриваться на меня, тогда как студентки Рейвенкло были весьма не прочь подобного альянса.

Он кинул мяч ей, и, оторвав от древка руки, Гермиона поймала его. Метла её при этом слегка пошатнулась, но она быстро восстановила равновесие, посмотрев на Люциуса с задумчивостью — до сих пор он очень мало рассказывал ей о своём детстве и соблазн ухватиться за этот его внезапный всплеск ностальгической откровенности был для неё теперь уж слишком велик.

— Так значит, твоему отцу не нравился квиддич? — спросила она, возвращая ему Квоффл.

— Не знаю, было ли на этой Земле вообще что-то, что ему нравилось, помимо чтения мне бесконечных нотаций, — выплюнул Люциус, поймав его одной рукой. — Но я не могу винить его за это. В конце концов я был далеко не самым кротким ребёнком, и моё поступление в Хогвартс во многом стало своего рода освобождением не только для меня, но и для него.

— Но ты ведь хорошо учился, — удивилась Гермиона, — стал старостой. Он должен был бы гордиться тобой!.. Когда мои родители, например, узнали о том, что я получила значок — в следующий мой приезд дома меня ждал ужасно сладкий торт, а они у меня, знаешь ли, дантисты, так что…

Люциус расплылся в улыбке.

— Если бы я только попробовал не стать старостой, Гермиона, в этом доме мне не то что бы не приготовили приветственный торт, но и вовсе, боюсь, не пустили бы в ближайшие рождественские каникулы на порог. Хотя я итак, признаться, ненавидел возвращаться зимой в мэнор… Летом отец предпочитал отправлять меня в Уитернси сразу месяца на два, тогда как в декабре чувствовал своим долгом самостоятельно приниматься за моё воспитание, особенно когда в столе его за прошедшие месяцы скапливались письма с жалобами от учителей и тревожными воззваниями от нашего глубокоуважаемого директора, весьма небезразличного к моим «внушавшим ему мрачные опасения патологическим наклонностям, проявлявшимся порой в излишне яркой нетерпимости к магглорожденным»…

— Дамблдор писал письма подобного содержания твоему отцу? — поразилась Гермиона.

— В тот период он, очевидно, полагал, что обратив внимание некоторых родителей, на поведение их чад, предотвратит вышедший уже из-под всякого контроля неуклонный рост числа приспешников Волдеморта. И не знаю, как это было у других, но в моём случае, отец, прекрасно осведомлённый о том, с кем я вожу дружбу, больше беспокоился не столько о моих вполне соответствовавших его собственному мировоззрению убеждениях, сколько о том, что я своим неосмотрительным поведением мог навлечь позор на весь наш досточтимый род. Он-то воспитывал из меня достойного наследника, человека, способного сохранить и передать другим поколениям ценности наших великих предков, а не смутьяна и спесивца, не умевшего должным образом скрывать свои воззрения, что неустанно и вбивал в меня каждые каникулы, после зачитывания вслух очередного письма.

— Получается, твой отец знал и о метке? — поразилась Гермиона, опуская вновь угодивший ей в руки Квоффл себе на колени и принимаясь сжимать безотчётно его бархатистую испещрённую многочисленными царапинами поверхность пальцами.

— Доподлинно о ней ему известно не было, — ответил Люциус, — хотя он и догадывался, быть может, предпочитая тем не менее удобно делать вид, что отношения к этой стороне моей жизни сам не имел.

— Когда к нам в Хогвартс вернулся Слизнорт, я видела в его кабинете фотографию, на которой кроме прочих был и ты, — сказала Гермиона. — Говорили, он был другом твоего отца.

— У моего отца не было друзей, — выплюнул Люциус. — Однако Слизнорт не понаслышке был осведомлён о его непростом характере. Все полагали, что он выгораживал меня перед Дамблдором по его просьбе, однако, истина заключалась только в том, что Гораций, будучи деканом Слизерина, просто не хотел наводить влиятельных родителей своих студентов на мысль, будто он просиживал своё место зря. По той же причине, полагаю, он принял меня и в свой элитный клуб, хоть я и не был слишком уж успешен в зельеварении, что впрочем, всё равно не имело для моего отца никакой ценности.

— Неужели он никогда не был доволен тобой?

— Ну почему же? — Люциус повёл бровью. — Однажды, на смертном одре, когда я безмолвно взирал на его, изъеденное драконьей оспой лицо, он сказал, что вполне удовлетворён полным отсутствием сопереживания в моих глазах.

Слова Люциуса потонули в возмущённом шелесте крон, трепещущих в порывах усилившегося ветра.

— И он… был прав? — спросила Гермиона.

— Вполне, — уголок губ Люциуса дрогнул в холодной улыбке.

— И ты совсем не испытывал к нему хотя бы жалости в тот момент?

— Я, безусловно, уважал его и принимал таким, каков он был весь тот отрезок времени, что нам с ним суждено было провести бок о бок, — с расстановкой произнёс Люциус. — Большего он от меня никогда и не требовал. Смерть же его я принял лишь как этап, завершивший унизительный период моего зависимого подчинения и позволивший мне занять в этом доме наконец именно ту позицию, для которой сам же он так тщательно меня и готовил.

Гермиона медленно приблизилась к Люциусу, вглядываясь в его абсолютно бесстрастные сейчас глаза.

— Но ему ведь не удалось, — сказала она.

— Не удалось, что? — уточнил он.

— Полностью выбить из тебя всякую способность к состраданию, — пальцы её несмело коснулись его прохладной щеки, и затянутая перчаткой рука сжала их.

— Ему много чего не удалось.

Ветер на высоте становился всё сильнее. Солнце совсем уже скрылось за густой пеленой облаков, и Гермиона, продрогшая в своём лёгком свитере, приникла к плечу Люциуса. Он обнял её.

— Иногда мне кажется, что я ещё так мало знаю о тебе, — она втянула носом его запах, такой тёплый, такой родной.

— Ты знаешь обо мне самое главное, Гермиона, — произнёс он. — Знаешь, что я люблю тебя.

Кожа его перчатки скользнула по её подбородку, и он склонился, целуя её в губы. Квоффл полетел из рук Гермионы куда-то вниз, и она прижалась к Люциусу, заводя озябшие пальцы ему под мантию.

— Предлагаю, продолжить наш полёт на земле, — прошептал он, и они медленно спустились на лужайку, оставляя мётлы в стороне и вновь сливаясь в поцелуе.

Сорвав с рук перчатки, Люциус опустил Гермиону прямо на траву, задирая ей кофту и стаскивая брюки. Пальцы её принялись расстёгивать ему ширинку, и вскоре он вошёл в неё, зарываясь лицом ей в волосы и принимаясь неистово вдавливать во влажную почву, запах которой окутывал её, смешиваясь с жаром его сильного господствовавшего над ней тела, — как же она любила его, как жаждала полностью быть в его власти. Дыхание Люциуса опаляло ей ухо, и она прижималась к нему изо всех сил, ощущая себя такой наполненной, такой счастливой.

— Если бы я только могла впитать тебя, Люциус, — задыхалась от любви она. — Выпить, съесть тебя, проглотить без остатка, чтобы никто и никогда не посмел отобрать тебя у меня, чтобы никто не посмел отделить тебя от меня, чтобы ты всегда был со мной… во мне…