Пока шептал, отвага в сердце крепла,

Тревога и волненье улеглись,

Как птица феникс, выпорхнув из пепла,

Душа бесстрашно устремилась ввысь.

Спросил у тьмы, от стука не робея:

«Мадам, иль сэр, прошу меня простить,

Не знаю, и у вас спросить не смею,

Зачем меня решили навестить»?

На всякий случай дверь открыл пошире,

Для храбрости, не перестав бубнить:

«Входите, грейтесь, ждёт камин в квартире,

Дров хватит, чтобы до утра дожить».

Лишь тьма была у дома моего,

Ночная тьма, за нею никого.

Молчанье ночи было нерушимым,

Казалось, погрузился в страшный сон,

Он был тягучим, липким, нестерпимым,

Как пытками, рождённый женский стон.

Стоял в кромешной тьме, ломая руки,

Но не сумел прогнать из сердца страх,

Потом, мои усиливая муки,

Прекрасный голос зазвучал в ушах,

Мне раз за разом слышалось – Ленора…

Казалось, ангелы, порхая в небесах,

Любимой имя, повторяли хором.

Потом оно возникло на губах —

Одно лишь имя, больше ничего

Не донеслось до слуха моего.

Когда я снова в комнату вернулся,

Тревога вновь сгустилась в тишине.

Раздался стук, я к двери повернулся,

Холодный пот струился по спине.

Звук стал слышней, отчётливей и резче —

Гость взялся за решётку на окне,

Теперь с ним разобраться будет легче,

Достаточно дойти до двери мне.

Шагнул вперёд, нахлынуло волненье,

Его, смиряя, открываю дверь,

Сковало плоть мою оцепененье,

Не оттого, что встретил рёвом зверь —

За дверью не увидел никого,

Лишь мрак кружил у дома моего.

Открыл окно, дрожа от возбужденья,

Из темноты черней, чем чёрный мрак,

Как важный лорд, вступило в дом виденье,

То ворон был, одетый в чёрный фрак.

Потрёпанный годами и ветрами,

Он был страшней, чем бурная гроза,

Пронзая мрак горящими глазами,

Уверено смотрел в мои глаза.

Войдя в мой дом, в поклоне не склонился,

Взмахнул крылом, на бюст Паллады сел.

Наглец, упрёк услышав, не смутился,

Как с пьедестала сверху вниз смотрел.

Сидел, смотрел, и больше ничего,

Ни звука не услышал от него.

Сказал ему с наигранным весельем:

Похоже, мрачный ворон, ты не трус,

Постриг хохол, готовясь к новоселью,

Но, вижу, горбит лет тяжёлый груз,

Тобою проведённых в царстве ночи,

Где правит всем безжалостный Плутон.

Он там живёт и царствует, как хочет,

От сотворения до нынешних времён.

Кто выгнал из гнезда тебя в ненастье,

Кто надоумил в дом явиться мой?

С тобой знакомство я сочту за счастье,

Мне имя благородное открой.

Клянусь его запомнить навсегда,

В ответ мне ворон каркнул: Никогда!

Отпрянул, этим словом поражённый,

Для птицы слишком ясной была речь.

Гость оказался птицею учёной,

Сумеет от печальных дум отвлечь.

Летели в ночь мгновенье за мгновеньем

Суровый ворон рта не открывал,

Сидел во тьме в немом оцепененье,

Себе из бюста сделав пьедестал.

Мне очень трудно было с тем смириться,

Что птица так трагически молчит.

Терпенья не хватило, стал сердиться,

Решил узнать, зачем он здесь сидит:

«Надолго ли явился ты сюда?»

Когда уйдёшь? Прокаркал: Никогда.

Сказал и замер, мне волнуя душу,

Казалось, к бюсту перьями прирос.

Никто молчанье ночи не нарушил,

Ни звука в тишине не раздалось.

Её спугнул я тихим бормотаньем:

«Друзья мои гостили у меня,

Но каждый раз кончалось всё прощаньем,

И чёрный ворон канет в свете дня,

Вновь буду одиноким, как всегда».

В ответ мне ворон крикнул: никогда.

Я замер, новой мыслью просветлённый:

А, может, гость не всё узнать успел,

Хозяин, к ранней смерти обречённый,

Уроки с ним закончить не сумел.

Остался ворон сиротой до срока,

Без крова, куска хлеба и воды,

Теперь по миру бродит одинокий,

И днём, и ночью в поисках еды.

Он, как и я, забыть не может горе,

Живёт, не принося другим вреда,

Твердит при встрече людям в разговоре

Одно и то же слово: «Никогда».

Угрюмый Ворон не хотел сдаваться,

Надгробным камнем в темноте застыл.

Не зная, как навеки с ним расстаться,

Ошеломлённый в кресло пал без сил.

Сидел, над древней тайной размышляя,

Смотрел на птицу канувших времён,

Ужасная, зловещая, худая,

Она пугала, как из гроба стон.

Кто научил его твердить всегда,

Одно и то же слово: «Никогда»?

Сидел, о прошлом ворона гадая,

Его глаза пронзали грудь насквозь,

Они горели, пламя извергая,

Такого раньше видеть не пришлось.

Я голову откинул на подушку

Свет лампы алый бархат озарял,

Когда – то он и волосы подружки,

Как голову мою сейчас, ласкал.

Тогда я думал: Это навсегда.

Тут ворон громко крикнул: «Никогда».