— Хозяин Габриэль. Он…

Должно быть, он видел, как помрачнело мое лицо, поскольку его голос обрывается на выдохе, а глаза распахиваются. Я испуганно кладу его вместе с Камнем Чудес на стол, а потом скрещиваю руки, во власти тошнотворной дрожи.

— Он… Он умер. Уже год назад.

Впервые при этом известии квами сохраняет достоинство, словно уже догадывался о моем ответе. Он бросает короткий взгляд на брошь и трещину на ней. Потом прищуривает глаза и глубоко кланяется.

— Сожалею. Он был твоим отцом, ты любил его.

Это не вопрос, а простое утверждение. Я поджимаю губы, сбитый с толку этой странной покорностью. Слезы Нууру в течение предыдущего года всё еще преследуют меня. Я едва осмеливался представить, что он мог пережить во власти моего отца, чтобы дойти до такого состояния…

Я запускаю руку в волосы: мигрень делается только хуже.

— Мне столько надо у тебя спросить, Нууру… Не знаю, с чего начать.

Всё ли рассказал мне отец о своих планах? В своем последнем письме он не дает никаких подробностей, но были ли у него мысли, где может находиться моя мать? Куда делся квами Павлина, был ли он уничтожен вместе с особняком? Что стало с другими квами в начале катастрофы в Лувре — сознает ли Нууру вообще, что они исчезли?

— Уже год, — вздыхает квами. — Но ты не в первый раз пробуждаешь меня, не так ли?

Я молча киваю. Нууру берет фиолетовый камень, однако не касаясь трещины.

— Я даже не уверен, что смогу вспомнить этот разговор в следующее пробуждение. Повреждения на моем Камне Чудес слишком значительны. Мне очень жаль.

Он странно покачивается, а потом встряхивается и снова смотрит мне в глаза.

— Почему ты позвал меня сегодня вечером, Адриан?

Он выглядит истощенным, но искренне обеспокоенным. Я отказываюсь признаваться, что просто-напросто почувствовал себя одиноким.

— Я пытался расшифровать Гримуар, но символы нечитаемы. Я подумал, может, квами способны его расшифровать?

— Только Носители в активном состоянии — и с необходимой подготовкой — могут читать эти записи. Мне очень жаль, Адриан.

— «В активном состоянии»… Хочешь сказать, когда они трансформированы?

Он кивает. Вздрагивает, будто что-то вспомнив, и осматривается.

— Где… Где Плагг? Он больше не с тобой?

Я чувствую, что бледнею. И поспешно отвечаю — ни в коем случае нельзя сделать разговор еще более тяжелым, сообщив ему лишние подробности:

— Мне пришлось оставить его с Ледибаг. Слишком долго объяснять, — и на выдохе добавляю: — Но с ним всё хорошо.

Нууру снова кивает и грустно улыбается. Не знаю, верит ли он мне по-настоящему, но у него нет сил продолжать расспросы. Снова пошатнувшись, он садится, опустив крылья.

— Я… так устал.

Исполнившись жалостью к нему, такому крошечному и такому слабому, я снова беру его в ладонь. Он явно холоднее, чем несколько минут назад. И тусклее тоже.

— Нууру, пожалуйста, скажи, как тебе помочь.

Я вспоминаю Вайзза и его загадочные слова в ту ночь. Насчет квами, которые черпают источник своей осязаемости в силах и опыте Носителей…

— Тебе станет лучше, если найти тебе другого Носителя?

Прижав к себе Камень Чудес, Нууру поднимает на меня глаза, окруженные синяками, и ничего не отвечает. Я огорченно продолжаю:

— Я даже могу стать твоим Носителем, если ты согласен!

Он расширяет глаза. И яростно мотает головой.

— Нет… Нет! Ты не можешь. Это было бы нехорошо… И потом, у тебя есть Плагг.

— Но тогда как сделать, чтобы ты поправился?

У него вдруг наворачиваются слезы на глаза.

— Я хотел бы… Я хотел бы просто еще немного поспать. Пожалуйста, Адриан. Это возможно? — его голос начинает дрожать. — Теперь я это чувствую. Я чувствую, что остальные… ушли.

Он издает душераздирающее рыдание. Мое сердце сжимается. Поколебавшись, я прижимаю его к себе, и он инстинктивно вцепляется в мою футболку, спрятав маленькое личико.

— О, пожалуйста, Адриан. Я сделал столько зла. Пожалуйста!

Как вдруг звонит мой телефон. Я подпрыгиваю, возвращаясь в реальность. Проверяю, кто звонит, и бормочу извинение:

— Пожалуйста, дай мне минутку.

Успокаивающе прижав к себе Нууру, я свободной рукой поспешно отвечаю на вызов:

— Северина?

— Добрый вечер, Адриан. Я надеялась, как обычно, попасть на ваш автоответчик. Поздно, вы должны были уже лечь.

Я пропускаю мимо ушей сдержанное и чисто практичное замечание, как всегда с Севериной. Не случайно она напоминает мне Натали.

— Я ждал вашего следующего сообщения. Так что насчет завтра?

— Совет дал согласие, вы можете провести остаток каникул во Франции. Вы уезжаете завтра после фотосессии у Хантсмена. Вы должны будете прибыть в Париж к вечеру.

Я подавляю крик радости — и потому, что уже поздно, и потому, что не хочу испугать Нууру.

— Можно перенести фотосессию? Я хотел бы присутствовать на церемонии Дня Памяти…

Я мысленно скрещиваю пальцы. Я надеялся избежать фотосессии и улететь на заре, чтобы быть в Париже в первой половине дня, но ответ Северины категоричен:

— Договоренность с Домом Хантсмен не отменяют, Адриан, если только вы не хотите испортить свою репутацию во всей англо-саксонской сети. Кроме того, поскольку вы еще не давали публичного интервью после кончины вашего отца, ваше участие в церемонии нежелательно. Мы рассчитываем воспользоваться вашим пребыванием в Париже, чтобы наверстать это. До тех пор Совет просит вас по прибытии туда держаться незаметно.

Я бросаю попытки торговаться. Завтра вечером я буду в Париже, и это уже достаточно хорошо. Но слова Северины немного беспокоят меня.

— «Наверстать это»… Что вы имели в виду?

— Год условного траура заканчивается. Пора заставить говорить о вас, как об Адриане Агресте, а не просто как о сыне Габриэля Агреста. Совет желает потихоньку подготовить ваше возвращение во французские СМИ. Вероятно, во время вашего пребывания там мы представим вас нескольким журналистам, преданным нашему делу. Они создадут достойный медийный образ.

Я нетерпеливо ворчу, голова болит еще сильнее. Конечно, Совет непременно нашел бы выгоду в моем возвращении во Францию даже на короткий период. Я должен был это предвидеть: если я им позволю, мои «каникулы» рискуют стать не такими уж спокойными.

— Договорились, Северина, — устало вздыхаю я. — Пожалуйста, я хотел получить всего несколько дней для себя. Чтобы повидаться с друзьями. Чтобы… чтобы поразмышлять на могиле отца, или побыть в особняке теперь, когда работы закончены. Думаете, это возможно?

Я умышленно налегаю на умоляющий тон. Северина не злая, просто прагматичная и очень профессиональная. Обычно я избегаю злоупотребления слезными мольбами, именно чтобы они срабатывали в такие исключительные моменты, как сейчас. Она замолкает на короткое мгновение, что я решаю расценить, как колебание, и вот хорошая новость:

— Я посмотрю, что смогу сделать, Адриан.

Я облегченно смеюсь, лишь наполовину притворно:

— О, спасибо, Северина.

— А теперь вы ляжете спать. Мы заедем за вами в пансион завтра в восемь тридцать. Если у вас на фотосессии будет помятая физиономия, ваш агент опять обвинит в этом меня.

— Понял вас, Северина. Доброго вечера.

Я нажимаю отбой, не слишком успокоенный. Даже если сейчас всё развивается почти так, как я надеялся, я еще с трудом в это верю. Я уже должен был вернуться во Францию на новогодние праздники, но Совет нежданно-негаданно отменил поездку, чтобы я мог участвовать в лондонском деловом приеме. Они хотели таким образом увеличить мои шансы заполучить контракты с английскими модными домами, как, например, с фирмой «Хантсмен и сын». Связанный нашим молчаливым договором, я вынужден был терпеливо снести это. И хотя Маринетт сделала всё возможное, чтобы скрыть это от меня, я знаю, что разочарование было для нее столь же жестоким, как и для меня.

Полагаю, я успокоюсь, только вернувшись в Париж…

Я опускаю взгляд на Нууру, и мой энтузиазм тут же пропадает. Квами легче перышка исчез с моей ладони. Фиолетовый камень вернул себе четыре хрустальных крылышка. Он снова заснул.