Я снова сажусь рядом с ней. Шмыгая и опустив голову, она прислоняется ко мне. Я огорченно целую ее в лоб и шепчу:

— Прости. Я так хотел бы остаться в Париже, с тобой. Но…

…но я обещал!

— Не беспокойся, — бормочет она немного хриплым, но решительным голосом. — Мы продолжим разговаривать сообщениями, да? И у меня есть родители. И Алья, и Нино, и все остальные… всё будет хорошо. Да, всё будет хорошо.

Она повторяет это снова и снова, словно убеждая саму себя. Я обнимаю ее за плечи и прижимаю к себе немного сильнее, в горле стоит ком. Когда она утыкается лицом мне в рубашку, я бесстыдно вдыхаю запах ее волос.

— Будь осторожна, моя Леди. И хорошо заботься о Плагге.

— Обещаю. Ты тоже будь осторожен.

Я отстраняюсь от нее — неохотно — и протягиваю ей мое Кольцо, почерневшее и деформированное.

— До моего возвращения. Ладно?

Ее горькая улыбка немного проясняется. Она храбро вытирает уголки глаз.

— Договорились.

Она осторожно кладет в сумочку мой недействующий Камень Чудес. Я уверен, что Плагг не спит, но ему, вопреки обыкновению, хватает деликатности не показываться. Мы с ним уже попрощались вчера вечером, и я предполагаю, что он не хочет еще больше разводить сантименты — особенно перед Маринетт.

Голубые глаза Маринетт снова обращаются на меня — ясные, а потом вопрошающие. Воцаряется нерешительная тишина. Вдруг почувствовав себя неуютно, я в последний раз киваю и встаю, опираясь на верные костыли.

— Что ж… Пока? Я буду держать тебя в курсе, ладно?

Она слабо улыбается:

— Доброго пути! Уверена, там всё будет хорошо. Ты видал и не такое.

Со сдавленным горлом я просто киваю. Делаю несколько шагов до порога и накидываю на голову капюшон куртки. В тот момент, когда я собираюсь устремиться под дождь, я останавливаюсь, бросаю на нее последний взгляд. Молчаливая, крошечная в кресле-каталке, она простодушно машет мне.

О, моя Леди!..

Охваченный порывом ностальгии, я, стукнув костылями, разворачиваюсь и начинаю поклон, достойный Черного Кота. Но раненая опорная нога без предупреждения подводит меня, и я кое-как выпрямляюсь, подтягиваясь на руках.

— Упс! Еще не совсем в порядке. Сожалею.

Мой принужденный и смущенный смех замирает, когда я встречаю ее взгляд: Маринетт страшно побледнела.

— М-моя Леди?

Она не шевелится, невозмутимая. И вдруг она отбрасывает одеяло, хватается за подлокотники кресла. С ворчанием опирается и встает. Ее ноги почти сразу же подгибаются, но она держится, скривившись. Я бросаюсь поддержать ее.

— Эй! Постой! Слишком рано!

Тихо ругаясь, она вновь собирается с силами, и на секунду ей удается удержаться стоя. Потом дрожащие ноги подводят ее, и она падает вперед. Я бросаю один из костылей, и она едва успевает схватиться за мою протянутую руку. Она обхватывает меня и, задыхаясь, утыкается лицом мне в плечо. Твердо настроенный не отпускать ее, я встаю на обе ноги. Левое бедро, заключенное в шину, яростно протестует, но я изо всех сил сдерживаю крик боли.

— Маринетт?!

Она дрожит, молчаливая. Опустив подбородок, я пытаюсь разглядеть ее лицо, зарывшееся в складки моей куртки.

— М… Маринетт?

Ее руки обнимают меня за шею, и она еще крепче вцепляется в меня, чтобы выпрямиться. Наконец, она поднимает глаза, которые, несмотря на полумрак, блестят слезами.

— Ма…

Ее губы касаются — или скорее обрушиваются на мои. Я вздрагиваю — удивленный, ошеломленный. Второй костыль выскальзывает и катится где-то по асфальту. С пустой головой, размахивая руками, я едва начинаю осознавать, что со мной происходит, когда Маринетт, выбившись из сил, соскальзывает по мне и невольно со стоном разрывает поцелуй. Я неловко подхватываю ее и, ворча от усилия, кое-как помогаю сесть обратно. А потом с острой болью в одеревеневшей ноге падаю возле ее кресла, задыхаясь, с бешено колотящимся сердцем.

Гром гремит, дождь становится еще сильнее. Молчание затягивается. Надолго.

Я разглядываю ее в несколько приемов. Съежившись на краю кресла, спрятав лицо в ладонях, она ничего не говорит, но ее плечи дрожат. Я рефлекторно провожу пальцами по рту. Это длилось лишь короткое мгновение, однако мои губы словно онемели.

Это было на самом деле? Она правда меня… Не так ли?

Она шмыгает. Немного поднимает голову, и в тени ее распущенных волос я вижу, что она в слезах. Но одновременно она улыбается. Она действительно улыбается. А потом всхлипывает. Но затем смеется.

— Маринетт?

Поколебавшись, я боязливо кладу ладонь на ее колено. Наклоняюсь, ища ее взгляд. Она еще немного выпрямляется, ее сверкающие голубые глаза встречаются с моими. Она торопливо вытирает слезы, подавляет нечто среднее между смехом и нервным всхлипом. Я неуверенно улыбаюсь.

— Эй. Ты смеешься или плачешь?

Она разражается — смехом или слезами? Понятия не имею.

— Н-не знаю, — сердито икает она. — Так что н-не смейся! Это не з-забавно, и мне реально н-н…

— Ш-ш-ш-ш. Ладно, ладно, я понял. Опять эффект «скороварки». Определенно!

Она давится рыданием, а потом прыскает — окончательно на этот раз.

— Болван. Полный бред… полный бред!

Однако она кивает, вспомнив то же, что и я: катастрофичная ситуация, безумный смех, а потом откровенный разговор на Парижских крышах в ту ночь…

Несмотря на слезы, ее улыбка — одна из самых прекрасных, что мне доводилось видеть. Искренняя. Я жду, пока она успокоится, голова полна вопросов. У меня в кармане вибрирует мобильник. Я пытаюсь игнорировать его.

Пропущенный вызов. Еще один. Дайте мне еще несколько минут, прошу.

Всего несколько минут…

Наконец, она дышит свободнее, хотя время от времени ее еще сотрясает нервное икание. Она в последний раз вытирает мокрые щеки, а потом невероятно пронзительно смотрит на меня.

— Котенок, пожалуйста, скажи что-нибудь!

— Э… «Что-нибудь»?

Она ошеломленно смотрит на меня, и я огорченно усмехаюсь. Согласен, этот был действительно никудышный. Даже с моей стороны. Но у меня в запасе не нашлось ничего лучше!

— Что… что на тебя нашло? Я не понимаю…

Я мягко сжимаю ее колено. Приложенное ею усилие было таким отчаянным, что она до сих пор дрожит. Когда она начинает пораженно моргать, я спешу успокаивающе продолжить:

— То есть, я хочу сказать, я, конечно, доволен, но… а как же тот другой парень?

Она снова съеживается. Однако ее ладонь ищет мою, и я сочувственно сжимаю ее. Она колеблется, а потом энергично мотает головой.

— Не говори мне об этом. Не говори о нем, всё и так уже достаточно сложно! Но нужен мне ты; и рядом со мной сейчас — ты! И потом, это ты виноват!

— Э? Но что я сделал?

— Твой поклон, — жалобно выдыхает она. — Хотя он и не удался, я узнала тебя, Котенок. Я не могла устоять.

Я изумлен. На губах появляется одновременно гордая и сокрушенная улыбка.

— Конечно. Передо мной невозможно устоять, даже когда я увечный и никуда не годный.

Она бросает на меня разочарованный взгляд.

— Полный бред. Ты…

Немного нерешительно она зарывается ладонью в мои волосы. У меня возникает внезапное ощущение, что она неосознанно ищет мои накладные уши. И вновь тот заботливый жест, что был на Марсовом Поле, когда она стряхивала с меня снежинки с этакой позабавленной нежностью.

«Соблазнитель. Милый соблазнитель…»

Ласка просто… божественна, еще приятнее, чем в ночь сражения. Я опускаю веки. Она шепчет:

— …Ты — это просто… «ты».

Другая ее рука гладит мой висок, потом в свою очередь зарывается в мою шевелюру, откидывая капюшон. Внезапно возникает ощущение, словно я ждал этого прикосновения всю свою жизнь, даже не подозревая, насколько оно было мне необходимо. Если бы я сейчас вновь стал Черным Котом, я наверняка мурлыкал бы от счастья.

Ее руки крепко держат меня, когда она наклоняется. Ее губы прикасаются к моему лбу в долгом поцелуе. Прохладные, немного влажные. Но нежные. Такие нежные…

Сердце колотится с бешеной силой. Она отстраняется, немного прерывисто дыша. В тот момент, когда я — неохотно — собираюсь открыть глаза, ее губы касаются моей левой щеки и задерживаются на короткое мгновение. Я угадываю — мне хочется угадать — столько всего в этих прикосновениях, которые она впервые дарит мне, в этих прикосновениях, которые заходят куда дальше, чем всё, что я позволял себе до сих пор.