— Знаю. Я тоже по ней скучаю, — бормочет он.

Сердце сжимается. Некоторое время назад я начинала думать, что худшее позади. Но приближение Дня Памяти, когда постоянно натыкаешься в СМИ и в разговорах на Ледибаг и Черного Кота, всё изменило. Не говоря уже о деталях, которые раньше я посчитала бы незначительными, вроде начинающегося снега или же города, понемногу заполняющегося красным и черным.

— Со всеми этими празднованиями я осознала, что с течением времени стала немного реже думать о ней. Это меня испугало.

Уже две недели каждую ночь я резко просыпаюсь, терзаемая ощущением пустоты, которое мне трудно объяснить словами. Каждый раз воспоминание возвращается, мерцающее, но знакомое.

И в итоге… успокаивающее.

— А что, если я забуду Тикки? И Черного Кота? Если однажды я всё забуду, как Эмили Агрест?

Я откладываю свою половину печенья, охваченная тошнотой. Плагг смакует свою с необычной неторопливостью.

— Во-первых, ты никогда не отрекалась — ни вслух, ни мысленно. Поверь, слова и желание очень важны в такой ситуации. А значит, официально ты по-прежнему Носительница Звезды. И хранительница второй, — добавляет он будто между прочим.

Я поднимаю глаза к небу. Нет, нет и нет. Существует только один Носитель Тени. И неважно, что Черного Кота здесь больше нет: я никогда не буду Носителем Тени.

— Во-вторых, Маринетт: среди квами есть один запрет — никогда не появляться перед ребенком, таким образом рискуя выбрать его Носителем. В крайнем случае подросток, поскольку его личность уже сложилась. Но Эмили Агрест, видимо, встретила Дуусу в раннем детстве. Она выросла с ним, он был неотъемлемой частью ее жизни и того, что сформировало ее, как человека. Их объединяла уже не связь между Носителем и квами, но, возможно, братская связь, которая могла даже превратиться в материнскую любовь. Забвение было ожидаемо в случае отказа, но последствия должны были стать разрушительными. Так должно было произойти. И предполагаю, чтобы защитить Адриана от аллергии, она должна была усыпить своего квами и больше не иметь с ним никаких контактов. Это тоже многое изменило. Для тебя, Носительница, всё по-другому, я по-прежнему здесь.

Плагг долго жует кусок печенья. Я начинаю достаточно хорошо его узнавать, чтобы понять: под немного хвастливым высокомерием он скрывает искреннюю печаль.

— В-третьих: Тикки не умерла, — ворчит он, наконец. — Я уверен в этом. Она здесь, где-то в тебе. Пока ты живешь, она тоже будет жить, а значит, ты будешь помнить.

Я колеблюсь перед тем, как ответить ему сокрушенной улыбкой. Он не впервые заявляет мне подобное. Хотела бы я иметь ту же уверенность, верить в это кажется таким… утешительным.

— Спасибо, Плагг, — искренне выдыхаю я. — Но тогда… Почему я меньше думаю о ней?

— Это называется попрощаться, девчуля. Ты привыкнешь. Мы привыкнем.

— Но… Что, если я не хочу привыкать?

Его лоб озадаченно морщится. Я прерывисто дышу, горло сдавило.

— Когда я осознала, что меньше думаю о ней, мне было так стыдно… Она… Она была бы согласна? Я хочу быть нормальной, хочу вернуться к нормальной жизни, строить планы на будущее, как Алья, как Нино. Но со всем, что произошло, имею ли я вообще право быть… счастливой, хотя бы временами? И насколько?

Плагг откладывает печенье. После чего зависает на уровне моих глаз, отбросив всякую осторожность. Я поспешно проверяю окрестности, но парк пуст.

— Имеешь ли ты право быть счастливой? Ты смеешь еще сомневаться?

— Я…

— Значит, ты думаешь, будто она обиделась бы, если бы ты переключилась на что-то другое? Это значит плохо ее знать, ты так не думаешь? Я злюсь на тебя, но это потому что я сварливый и никуда не годный квами. Но Тикки, наша Тикки? Обижаться на тебя, потому что ты счастлива? Нет, ну ты иногда такая дура!

Он подлетает ближе и мстительно смотрит мне в глаза.

— Хочешь голую правду, мою правду? Быть счастливой — это не право, а самый настоящий долг в твоем случае. В конце концов, она пожертвовала собой ради тебя! Так что сделай глубокий вдох и встряхнись, Носительница Света, поскольку жизнь продолжается. Она всегда продолжается, эта сволочь. Мы с тобой знаем это как никто. Да?

Я живо киваю, и он, ворча, возвращается на мои колени, возмущенно топорща вибриссы. Во внезапном вдохновении я щекочу пальцем один из них, и он тут же застывает, распахнув глаза. Он невольно мурлычет.

— О. Это удар ниже пояса. Она не должна была никогда так делать при вас.

Тот последний откровенный разговор с нашими квами, в той незнакомой квартире…

Я горько усмехаюсь и снова ласкаю его вибрисс, а потом чешу его голову прямо между ушами. Забыв последнюю сдержанность, он опять пищит от удовольствия.

— Не такая уж и дура, правда? — растроганно шепчу я.

Он сворачивается в клубок на моих коленях и, когда я останавливаюсь, вытягивает шею, напрашиваясь на ласку.

— Забираю назад «дуру». «Ограниченная» кажется мне более уместным. Не останавливайся, Носительница.

Я подчиняюсь, позабавленная. Пока Плагг на седьмом небе самозабвенно мурлычет, я снова думаю о словах, которые Тикки произнесла, чтобы утешить меня, в тот вечер, когда думала, что Черный Кот ушел навсегда.

«Эта боль не исчезнет никогда. Но она ослабнет со временем. Обещаю».

Я вздыхаю, сдавшись, с тяжелым сердцем. Кому как не квами знать, что чувствуешь, когда переживаешь того, кто тебе дорог. Тикки со всей очевидностью знала, о чем говорила. Боль по-прежнему здесь, даже год спустя, острая, но немного менее яркая. Кто знает? Возможно, однажды я смогу сделать ее своей силой…

Лежащий на скамейке мобильник вибрирует. Я прерываю ласки, чтобы взять его.

— Ну, конечно, — тут же ворчит Плагг, — это было слишком прекрасно, чтобы долго продолжаться. Люди не могли оставить тебя в по…

Я затыкаю ему рот, пощекотав вибрисс другой рукой. Взгляд на экран телефона тут же возвращает меня на землю.

«Ты где?»

Упс. Вечеринка у Альи! Я совершенно забыла! Должно быть, все меня ищут…

Я испуганно печатаю ответ со всей возможной скоростью:

«В парке. Я опоздала, да?»

«Как обычно. Но ты придешь, не так ли?»

Долгое мгновение я колеблюсь. Я обещала там быть. Более того, будут все мои бывшие одноклассники, включая тех, кто в этом году уехал из Парижа. Мне наверняка будет приятно снова их увидеть…

Я встряхиваю головой и пишу, сдаваясь:

«Да, большое спасибо».

«Отлично. Тогда вставай. Наш шофер ждет».

Э? Как это, наш шофер?

«Ты идешь? Ты заболеешь, сидя на этой скамейке».

Я рефлекторно поднимаю взгляд. Стоящая под фонарем у входа в сквер фигура машет мне.

Адриан.

День + 365.

День 0. Час + 6.

Лихорадка. Боль. Нехватка воздуха.

Хорошо знакомый, но мерзкий запах. Дезинфицированных простыней и полов.

Голос — мягкий, далекий. Заглушенный рыданиями.

Мама…

«О, мой мальчик. Мой маленький, мой малыш…»

Поцелуй в лоб. Влажная теплая щека, прижавшаяся к моей.

«Я люблю тебя… И всегда буду любить».

Грусть. Одиночество. Я погружаюсь, тону.

Улочка, продуваемая ветрами, засыпанная снегом.

Пожар. Особняк в огне.

«Прости меня, Адриан. Мне не удалось ее вернуть».

«Наверняка слишком поздно тебе это говорить, но… я горжусь тобой, сын мой».

Улыбка. Горе. Слишком поздно. Слишком поздно!

Одиночество. Невыносимая боль. Я погружаюсь еще.

Оглушительный грохот. Взрывающийся бетон, обваливающаяся скала. Лувр в руинах.

Беспомощное тело в моих руках, бессильное. Запах и тепло, знакомые и успокаивающие.

Ее голос, мрачный, бесплотный.

«Нет. Недостаточно. Щит… или ничего».

Я еще погружаюсь. Всё исчезает.

Я исчезаю.

Бесконечная ночь. Супермаркет, погруженный в полумрак. Тот же запах, то же тепло. То же тело, сотрясаемое рыданиями, которое отчаянно цепляется за меня.

«Сейчас мне нужен ты. Ты, Черный Кот. Мне тебя не хватало!»

Заря. Шепот. Ее бледная улыбка, блуждающий, словно ослепленный взгляд.