Баир тряхнул головой, отгоняя непрошенные мысли. День у него как-то сразу не задался: похмельное пробужденье на жестком коврике в пропахшей перегаром палатке; скручивающий кишки остывший «дошик»; вместо печенек и горячего чая – ложные воспоминания о компании студентов и начавшем коченеть трупе: его молча волокли в единственный на острове травмпункт, а затем неуклюже уложили на деревянный стол, обитый клеенкой гадливого оттенка. Не о таком последнем приюте мечтают юные души.
Дальше было не легче. Баир наскоро скидал вещи в багажник и дал по газам, надеясь одолеть переправу до заката. Но покинуть остров не вышло: едва встав в очередь, он узнал, что на материке тоже пропала связь; не было не только мобильного интернета, но даже радиосигнала, вплоть до защищенных военных частот. Работники МЧС, дежурившие в каптерке у пирса, грешили на мощную магнитную бурю, результат необычайно сильной солнечной вспышки. Местные буряты придерживались более сумрачной версии, напоминая, что ночью произойдет полное лунное затмение – первое в этом веке. Как бы то ни было, все три парома ушли на большую землю, а навигацию закрыли вплоть до восстановления связи. Баиру пришлось развернуть машину; он возвращался в Хужир.
Побитый жизнью, но все еще надежный внедорожник несся по широкой пустой грунтовке навстречу катящемуся вниз солнцу. Недостаточно загруженная задняя часть машины скрипела и тряслась; в багажнике, вздымая клубы едкой пыли, перекатывались и подпрыгивали рюкзаки. Окна были закрыты, но пыль все равно сочилась из-за каждой неплотно притертой резинки. Горло и носовые пазухи забивались, Баира душил сухой кашель, – он матюгнулся и сильнее надавил на педаль.
Несмотря на тряску, глаза привычно впитывали пейзаж южного Ольхона. Впереди и слева лежало Малое море, развернутое, точно воронка, расширяющейся стороной к большому Байкалу. Видимость была отменная, взгляд скользил далеко – до самых отрогов Хобоя, и еще дальше, туда, где Приморский хребет с его выщербленными песчаными боками резко уходил вглубь побережья, открывая глубокий залив, северный край которого тонул в бирюзовой дымке на стыке земли и неба. Машина рассекала продолговатые долины: их нижние края спускались к воде, образуя уютные бухты, прикрытые от ветра скалистыми мысами белого камня, а верхние споро поднимались уступчатыми, переходящими в линию водораздела террасами, с тем чтобы влиться в дымчатый лес на восточной стороне острова. На западе же лес был гость, а не хозяин: каждое деревце боролось за существование, впиваясь изогнутыми корнями в сухую глинистую почву; сосны были низки и приземисты – суставы веток неестественно вывернуты, верхушки сплющены. Эти деревья не понаслышке знали об осенних буранах и шквалах Сарминского ущелья.
Внедорожник съел последний каменистый зигзаг и выкатился на просторное поле. Жесткая трава отливала тяжелым золотом в косых вечерних лучах. Боковое зеркало поймало световой всполох, отраженный от прибрежной галечной косы, вытянутой на несколько километров к северо-западу; за косой начинался подъем в частью голые, частью покрытые редким отступающим лесом холмы. Там лежала большая деревня, украшенная трезубцем из вышек сотовой связи, – Хужир, с возвращением.
Баир не сразу понял, откуда взялось подспудное, шевелящееся чувство в груди. Лишь выехав на главную улицу, он со всей отчетливостью осознал – в деревне не было людей. Совсем. С тех пор, как он покинул Хужир, прошла всего пара часов, но островную столицу точно подменили. Гомон и ярмарочная разноголосица сменились давящей тишиной. «Буханки» больше не колесили по вымоинам и оврагам, они просто исчезли, все до единой. Баир припарковался у кафе «Волна»; в помещении было тепло, пахло хлебом и свежими позами; на ближайшем столике – недоеденный ужин: ложка на краю тарелки с бухлером, надкусанный кусок хлеба, наполовину пустой чайный стакан – над ободком еще поднимается пар, а вот суп уже остыл – поверхность подернута жировыми пятнами. Баир нервно сглотнул и попятился к выходу, едва не споткнувшись о высокий порог. Его машина была единственной на улице. Похоже, все обитатели деревни дружно побросали свои дела и куда-то ушли – смотреть на закат или дожидаться затмения, хотя для последнего еще рановато. Но ведь где-то они есть, верно?
Баир быстро шел по длинной улице, ведущей к Шаманскому мысу – главной достопримечательности Хужира. Если турье где и кучкуется, то у Шаманки, без вариантов. Дорогу перебежала лохматая сука, за ней катился мелкий выводок из четырех щенят. Сука равнодушно мотнула мордой, и все семейство исчезло меж построек ближайшего подворья, не обратив на единственного двуногого ходока ни малейшего внимания. Ну хоть собаки на месте, и то радость. За спиной осталась часовня: аккуратная, выкрашенная в строгий бело-синий цвет звонница, овальный купол, а поверх всего посеребренный, сливающийся с небом крест. Аскетичный христианский храм был чем-то лишним на этой языческой земле, как клякса в океане. И все же Божий дом стоял на своем месте, невозможно было представить здесь что-то иное. Баир с надеждой заглянул через церковный забор – пусто.
За часовней улица разом обрывалась, уступая плавному подъему холма. С вершины – Баир знал – будет отлично видно Шаманку, а также большую часть лежащей снизу и позади деревни. На склоне паслись коровы: их головы лениво поднимались и опускались, копыто следовало за копытом, массивные челюсти пережевывали траву в раз и навсегда определенном цикле. Мирный вид кормящихся буренок возвращал ощущение реальности происходящего.
«Бо-о-ом!»
Протяжный колокольный удар. Пустое пространство холма. Баир крутанулся на пятках, – массив церкви скрылся за изгибом склона, но звонница четко отпечаталась на безоблачном небе: единственный колокол неподвижен в светлом проеме под куполом; на крюке у стены закреплена цепляющаяся к «языку» веревка. В колокол никто не звонил.
«Бо-о-ом!»
Баира бросило в холодный пот, виски отозвались тупой болью, в голове протяжно застучало. Он повернулся лицом к склону и увидел ее – высокую фигуру в бесформенном цветастом балахоне. Стоящий на вершине человек делал неторопливые пассы руками, сжимая огромный бубен, обтянутый тугой бычьей кожей.
«Бо-о-ом!»
Шаман был в бубен, но звук был как от колокола. Баир кинулся к вершине, преодолевая расстояние огромными скачками. Внезапно земля бросилась навстречу, он с размаху врезался в нее, едва успев выставить руки; ноздри пронзил резкий можжевеловый запах. Чертыхаясь и отряхиваясь, Баир вновь оказался на ногах. Перед ним лежала площадка с несколькими большими валунами, поросшими характерным байкальским мхом темно-зеленого отлива. Шаман исчез. Баир вертел головой в поисках жуткой черной фигуры, но вокруг не было ничего, напоминающего о человеческом присутствии. Только скалы, вода и багряный закат.
Погода быстро менялась. Над Приморским хребтом клубились тучи, – ветер растаскивал их в разные стороны, рвал на куски, как жадная стая на псарне. В медных краях разрывов сквозило низкое солнце: хищные лучи помогали ветру, испещряя облака десятками отверстий, сотканных из злого сияния; тучи огрызались мрачными, накатывающими на свет росчерками. Маломорский пролив терзали конвульсии, вода то победно сверкала, то стремительно гасла, устрашенная небывалым сражением. Тучи выплевывали темные, заволакивающие противоположный берег полосы дождя, но над Ольхоном небо было чистым. Бархатная вечерняя лазурь разлилась по острову, воздух сделался мягким и податливым, напоминающим парное молоко. Над обрывистыми берегами кружились стаи ласточек, их короткие силуэты были столь стремительны, что глазу было не за что ухватиться. Ласточки сливались в неправильной формы шар – искрящееся безумие, передовой отряд легиона, выступающего из-за хребта.
