— Сиди здесь! И если ты ещё хоть раз… — старый знакомый нудёж. Даже не стараюсь сделать вид, что слушаю, и морально готовлюсь проскучать весь день.

Оказывается, переезжать совсем неинтересно. Книжки кончились, а те, что в багажном вагоне, не достать. Окон нет, и ничего не видно. Сидишь в четырёх стенах, заняться нечем, только на дозиметр глазеть. И охранники из конвоя ругаются, когда пытаешься чем-нибудь себя развлечь. Может, хоть в столице веселее? Мама там будет работать, а я — учиться. Папа сказал, что отдаст меня в большой образовательный центр, где много других детей, а через три года, если буду хорошо себя вести, меня примут в «Военную юность». Папа поможет нам с мамой устроиться, а потом ему надо будет ехать на какую-то «передовую». Я не знаю, где эта «передовая», но, судя по всему, в нехорошем месте, потому что мама это слово очень не любит. Раньше папе не надо было никуда ездить, только на «предприятие», и это было только на день. А на «передовую» ездят надолго, до «побывки». Но раньше мы были богатые, а теперь, родители говорят, не совсем, а это значит, что совсем нет, я же не маленькая и всё понимаю. Даррен очень сильно бомбили, и хотя мне никто ничего не говорил, я всё равно слышала, что в наши рудники попали бомбы, гора осела, пришлось закрыть «предприятие». Я думаю, что бомбы были ядерные, иначе можно было бы попытаться восстановить раз-ра-ботки, а на облучённом руднике даже пленные рабы быстро умрут. Так что мы едем на Далазар, в столицу. Там и бомбят меньше, и работы для мамы больше. Она же тех-мед, а в столице полно госпиталей…

Только я не буду, как она. И как папа, тоже не буду. Я уже твёрдо решила, что стану членом Научной элиты. Правда, ещё не знаю, по какому направлению буду работать, ведь в мире столько всего интересного! Физика, био-логия, химия… Нет, био-логия интереснее всего, она же про живое. А живое — оно самое важное. Если его нет, то смысл физик и химий просто теряется.

Да. Живое. Самое важное...

…Фенак недовольно снимает с моей щеки паутину.

— Ну куда ты опять лазила? — шепчет она, воровато оглядываясь на дверь в коридор.

— В подвал, — бормочу в ответ, вслепую стряхивая ботинки. — Никто не заметил, что меня не было после отбоя?

— Нет. Зачем в подвал-то?

— Там книги. Много. Я их беру почитать.

— Ты сумасшедшая, — Фенак гасит фонарик, кладёт на край нашей общей тумбочки и ныряет под своё одеяло. — Два года как член «Военной юности», а до сих пор не выучила, что нам можно брать книги только из общественной библиотеки.

— Да ну!.. Там только скукотня про войну и про всякие романтические вздохи, а тут научное, — протягиваю руку за фонариком и, наконец забившись в койку, вытаскиваю из-под майки добычу. Книга очень старая, написана на древнем языке далов, но я его немножко знаю, да и словарь под матрацем припрятан.

— А вдруг это запрещённая литература? Если тех-уч пронюхает, тебя накажут! — шепчет Фенак. — Ты же знаешь, Мортог строгий и за дисциплину — во!..

В зыбкой полутьме интернатской казармы вижу, как она показывает кулак, передразнивая старшего наставника. А, ерунда. Раньше не запалили, и теперь не запалят.

— Спи давай, — советую ей, накрываюсь жёстким одеялом с головой, включаю фонарик и тыкаюсь носом в потёртую чёрную обложку, пахнущую сыростью, хлоркой и вроде бы фосгеном. Но я привыкла к запаху старых книг из школьного подвала, он мне даже нравится.

Сквозь одеяло доносится последний шёпот Фенак:

— Ненормальная… — и тихий зевок.

Угу, ненормальная. Зато со мной на несколько ночей будет что-то очень интересное. Разве можно пройти мимо корешка, на котором написано «Книга пророчеств»?..

…— Ну куда ты опять лазила?! — старая подружка стоит напротив меня, разведя руки в жесте «господи», а глаза у неё больше очков. Хорошо поздоровалась. Впрочем, вид у меня вполне подходящий к приветствию.

— Я тоже рада тебя встретить, Фенак. Стрижку новую сделала? — спрашиваю, глядя на её симпатичный «ёжик» с наискось зачёсанной чёлкой. Вредно декадами не вылезать из лаборатории, отстаю от жизни.

— Ты мне стрелочки не переводи! Ты же вся в глине!.. Господи, ну что ж за детонатор-то в заднице? Пусти, проверю… — и, сдёрнув с груди дозиметр, она лезет к моим ботинкам.

— Да успокойся ты, нет ничего критического, — отмахиваюсь. Вот повезло налететь на подругу так невовремя! — Просто мы с координатором ходили ловить грызунчиков, а потом их срочно препарировали, пока не передохли, вот и не успела привести себя в порядок.

— С каким таким координатором? — стонет она несчастным голосом, пока дозиметр, потрескивая, выводит циферки. И впрямь, ничего критического. Вымоюсь, почищу форму, приму таблетки, и всё будет тип-топ.

— С координатором Давросом, — против воли получается хвастливый тон.

Фенак поднимает на меня изумлённые глаза:

— С тем красавчиком из высшего звена, на которого ты ещё во время стажировки глаз положила?

— Угу, — теперь я даже не пытаюсь скрыть удовлетворение. — Сначала мы гонялись за одним крупным грызунчиком на равнине за городом, потом забурились на минное поле, потом накрыли целое гнездо с потомством… А потом испугали уловом канцлера Калкулу. День прожит не напрасно.

Фенак распрямляется, демонстративно поправляет очки и громко, на всю улицу, говорит:

— Свиданка на минном поле. А-хре-неть романтика!

Показываю язык. Не всем так везёт, чтобы парень, который тебе нравится, взял и сам позвал на вылазку. А потом ещё выяснить, что его знаменитая и высокопоставленная маменька тебя помнит и считает твою репутацию вполне приличной для того, чтобы ты разгуливала с её сыном по минным полям. Впрочем… про мины-то мы ей как раз говорить не стали. Все мамы одинаковые, особенно мамы учёных — вопят при виде мокриц с грызунчиками и сходят с ума, когда лезешь куда-то, где не очень безопасно. С отцами в этом отношении проще. Но папа опять на передовой, а отец Давроса, насколько я знаю, погиб много лет назад.

Ну и самое главное, что мне повезло сегодня узнать — это то, что парень, которого я уважаю, как специалиста, и который — чего уж врать — мне давно нравится, готов помочь с моими исследованиями в области сохранения жизни. И это даже несмотря на то, что Совет Двенадцати подчёркнуто игнорирует чистую науку, не связанную напрямую с военными целями, и даже готов её запретить — уж, во всяком случае, денег они нам точно не дадут. Но то, что Даврос готов рискнуть и выкроить финансы под исследования… И то, что мы будем работать с ним вместе… Вдвоём…

А мы могли бы стать самой знаменитой парой учёных за всю Тысячелетнюю войну!

— Ты покрасне-ела! — вопит Фенак на всю улицу. Зажимаю щёки и глупо хихикаю. — Так, короче! Ты сейчас же идёшь чиститься, а потом я жду тебя со всеми твоими подробностями! С меня чай. Я тебя даже пирогом угощу, у меня ещё остался кусочек, с настоящей луумой, как ты любишь. Только попробуй не прийти и не рассказать, что у тебя там с этим координатором!..

…— Что-то у вас не заладилось?

Ложка звякает в синеватом чае, и мне почему-то грустно на неё смотреть, но поднять глаза на подругу не могу. Иногда кажется, что Фенак слишком… ногами в тарелку лезет. Но у меня всё равно не получается от неё хоть что-то скрывать. В конце концов, мы с ней подружились ещё в детстве, вместе учились, вместе росли. Когда умерла мама, она мне её отчасти заменила — всегда помнит какие-то незначительные мелочи, о которых я вечно забываю, типа своевременных отметок в аусвайсе или бутербродов на обед, и всегда готова дать мне дружеский совет. Фенак знает, сколько патронов в моей обойме, словом, все секреты у нас с ней пополам. Но сейчас… я даже не знаю, как с ней заговорить. Поэтому отвечаю очень неопределённо:

— Так…

Она пристально на меня глядит, потом снимает очки и протирает их платочком.

— Ходят слухи, что ты закрутила с канцлером.

Говорю же, ногами в тарелку лезет.

— Валрон уже сделал мне предложение.

— А как же Даврос?

Грррр.