— Почему — Шан? — голос Доктора, всё такой же визгливо-пресекающийся, доносится как сквозь толстую преграду.

— Ты знаешь, почему, — голос Давроса звучит лишь немногим отчётливее, слух отказывает следом за зрением. Я понимаю, что происходит — перестройка мозга не случается за один короткий миг, надо несколько десятков рэлов, возможно, больше. Но как и в прошлый раз, когда я умирала от радиации, остатки личности и самосознания цепляются за последние клеточки доступного серого вещества, борются, не сдаются. Я не знаю ту, другую, что сейчас просыпается снаружи. Но себя я без боя не отдам.

Потому что я живая!

И я не умру, слышишь, гад сумасшедший, я не умру! А если и умру, то не как личность, а как живой организм! Я не позволю тебе пользоваться мной, как вещью!

Никогда!!!

— Ну же, Доктор, — снисходительный голос Давроса долетает с перерывами и помехами. Нет, нет, я не сдамся, я буду всё слышать, я всё услышу, чтобы подтвердить свою догадку! Мыслю — значит, существую, земляне сказали, далеки подпишутся! — Чьё имя она тебе назвала? Чей образец ДНК ты принёс моим скверным деткам?

Так и знала.

Кто-то решил перехитрить Время и вернуть себе то, что было бездарно, по собственной глупости, утрачено.

— О, Даврос… — с немыслимым сочувствием тянет Доктор. — Что ж тебе так с женщинами-то не везёт?

Точно, не везёт. А ведь я смогла отчасти перебороть паразитную программу, оперевшись на О.И., отвергла навязанный образец и выбрала свой собственный, самостоятельно. Что самое смешное, только сейчас осознаю — Император обо всём догадался, как только услышал от меня имя «Шан» и сопоставил его с потребностью самоидентификации и вмешательством в программу моего создания. Он уже тогда понял, что за всем стоял Даврос, и готовился к войне. И на Фалькус меня повёз с тем расчётом, чтобы дать мне доступ к проекту «Первопредок»… Неужели он верил, что я смогу себя отстоять, сбить паразитную программу, основываясь на факте моего неподчинения первой же инструкции? Кстати, а выходит, Даврос не был в курсе, что я находилась на флагманском корабле, иначе бы сфероиды взяли нас на абордаж и мне бы не удалось спасти правителя... Страшно подумать, что сделал бы с ним папочка, попадись бы он ему в когти…

…Но это всё уже так незначительно…

Как темно… И какая усталость… Вот он, полный контроль Тени — ничего не хотеть, ничего не решать, ни за что не отвечать. Исчезнуть. Раствориться. И быть верной, преданной куклой, помощником и телохранителем в одном лице. Одним словом, табуреткой с глазами.

…Это очень просто…

Но я… всё равно… не хочу сдаваться. Я не сдамся. Император в меня верит, даже сейчас. И я не какая-то там низшая тварь, я всё-таки далек. Искажённый, изуродованный, сведённый с ума, но далек! Я предусмотрела такой вариант событий, и… я смогу удержаться. Смогу не подчиниться низшему существу. Смогу вырваться из плена Тени, прежде чем натворю непоправимых дел.

Таша. Пора.

…Пора — что?..

— П…ра з…анчивать, — совсем издалека доносится невнятный голос старого каледа. — Шан, …бей Д…тора.

Я подчиняюсь.

НЕТ! Я не подчинюсь! Я! Не! Сдамся! Это было предусмотрено! Даже если меня съедят, у меня всё равно останется два выхода!!!

Давай, Лем!..

…И стало тихо, черно…

…Как… больно….

…и больно.

Всё пошло по плану. По моему плану.

— ТАША ЛЕМ!!! ЧТО ТЫ НАТВОРИЛА!!! — грохочет над самым ухом крик Хищника.

Что, что…

Кажется, я убита.

====== Сцена тридцать вторая. ======

Стол такой высокий, но на нём столько интересного: бумажки, которые можно изрисовать, и карандаш, с одной стороны чёрный, с другой красный, и коробка с патронами, на примере которых вчера вечером папа со мной повторял сложение и вычитание, и мамина красивая заколка для волос, и самая нужная сейчас вещь — лупа. Мокрица в ладони дёргается, крутится и силится вырваться, а я пытаюсь влезть коленями на стул и при этом её не раздавить — тогда не разгляжу лапки, а очень хочется. Хотя посмотреть, как она устроена внутри, тоже интересно, но по прежнему опыту я знаю, что раздавленная мокрица превращается в склизкую жёлтую массу. Наверное, её надо разрезать, чтобы она не растеклась, но только нож мне не дают, говорят, маленькая ещё.

Вот и лупа, наконец-то. И мамина банка с кольдкремом. Там совсем чуть-чуть, может, мама не рассердится, если я туда ненадолго посажу мокрицу? А то с ладони она улепетнёт, едва разожмёшь руку. И так было непросто её изловить. На рассвете мокрицы прячутся в щели, поэтому засаду надо устраивать до восхода. А ещё они юркие и так шмыгают за кастрюли, что сложно ничего не уронить и не нашуметь. Мне надо быть тихой-тихой, а то родители проснутся, рассердятся и прогонят.

Ура, насекомое в банке. Тихонько отдёргиваю край шторы, чтобы впустить свет, и берусь наконец за лупу. Какое интересное существо, всё в щетинках, чешуйках, и столько глазок! Наклоняюсь пониже и вдруг сшибаю локтем книгу, лежащую на краю стола. Шлепок по полу. И, естественно, тут же возня на кровати — разбудила. Сейчас прогонят.

Невнятное бурчание, шорох отлетевшего одеяла:

— Ну куда ты опять… Ну куда она опять полезла?! — это мама, папе. Быстрые шаги, решительные мамины руки подхватывают меня под пояс, словно готовятся дать шлепка, а я стараюсь закрыть ладонями горло банки, где шуршит и возится, пачкаясь в душистом креме, пленное насекомое. — Шан, что там у тебя? Покажи сейчас же! Ша-ан?!

Из-под маминой руки замечаю, как сел на кровати и улыбается отец. Но не успеваю улыбнуться в ответ, как мама отнимает банку — и сразу же её роняет, испустив дикий визг.

— Господи, мокрица! Мокрица!.. Шан, немедленно вымой руки после этой гадости!!! Зачем ты сунула мокрицу в мой крем?

Объяснять, зачем, слишком долго и, как это называется длинным взрослым словом, не-раци-нально. Папа хохочет, пока я хмуро выхожу из взрослой спальни. По полу тянется жирный кремовый след — кто бы сомневался, что пленница сбежит, стоит на миг выпустить ситуацию из-под кон-тро-ля. Столько ловила, и всё напрасно, я даже толком не успела на неё посмотреть.

Оттираю руки с мылом, хотя не вижу в этом смысла. Она же чистая, мокрица. Это же не земляной клоп, который всякую заразу переносит. Да он и на вид противный, этот клоп, с кучей лапок на пузике и огромными жвалками, которыми прокусывает кожу животных. А мокрица такая миленькая…

За спиной грохает в приёмный ящик мусоросборника банка с остатками крема.

Ну и глупо. И не-раци-нально. Взрослые такие скучные, им совсем неинтересно, как и что вокруг устроено. Может, поэтому они и не могут победить злых дядек на войне?..

…— Чей ребёнок?— сильная рука поездного конвоира тащит меня за ухо по вагону. — Чей ребёнок оставлен без присмотра?

Мне очень больно, но я не сопротивляюсь, потому что по опыту знаю — не поможет и только ещё больше разозлит. В первый раз, что ли, меня ловят там, куда нельзя ходить?

Вижу дверь в наше купе и слышу сонный голос:

— Ну куда она опять… — едва накинувшая китель и приглаживающая новенькую стрижку мама выскакивает в коридор и тут же видит меня и охранника. — Шан! Ну куда ты опять полезла?!

— Ваш ребёнок? — рычит солдат.

— Да, тех-оп. Простите, тех-оп, — она хватает меня за руку и тут же видит машинное масло на пальцах и рукаве. Ох, что сейчас будет… — Где вы её нашли?!

— В машинном отделении, — рассерженно отвечает конвойный. — Дамочка, вам напомнить, как вообще-то положено поступать, если в машинном отделении поезда обнаружен посторонний?

Шмыгаю носом. Слёзы показывать не стану, хотя мне очень больно. Но сопли всё равно лезут.

— Я просто хотела понять, как поезд едет и как двигатель работает. Почему никому это неинтересно?

— Шан!!! — вид у мамы такой, словно она мне сейчас даст по шее или оторвёт второе ухо. Из дверного проёма доносится смех отца, прекрасно расслышавшего разговор.

— Следите за своей дочкой получше, дамочка, — солдат наконец отпускает моё ухо и, козырнув, уходит. Мама вталкивает меня в купе, с грохотом закрывает дверь, достаёт платок и принимается оттирать чёрные пятна от масла. Судя по всему, я и лоб успела перепачкать.