Оно на сцену шлет раба,
И тут кончается искусство,
И дышат почва и судьба.»
— Первый раз вижу, чтобы человек, отходя от наркоза, стихи читал… обычно кричат, дерутся, матерятся…
Он открыл глаза и обвёл мутным взглядом помещение. Улыбнулся и отключился. Подействовало лекарство.
— Можете отдохнуть в соседней комнате. Он проспит до утра.
— Я бы хотела остаться тут, — упрямо сказала я.
— А, — медсестра посмотрела на меня, — Штульман меня предупреждал. Оставайтесь. А Вы, — она обратилась к отцу моего мужчины, — Как Вы себя чувствуете? Вас пора готовить к операции.
— Да, да. Вы правы. Пойдёмте. Самое главное — он жив! — мама с отцом удалились.
Я держала его за руку. Он размеренно дышал. Приборы поблескивали. А на меня навалилась такая усталость. Вдруг. Просто свалилась на плечи и прижала своим весом к земле. Я попыталась устроиться поудобнее в кресле и закрыла глаза. Наверное я тут же провалилась в сон. Во всяком случае я очнулась только тогда, когда кто-то коснулся моего плеча. Я открыла глаза. Передо мной стоял улыбающийся Катц.
— Я пришёл сказать, что операция прошла успешно. Почистили, залатали. Гарантия до 100 лет точно.
— Ты гений! Вы гении! Спасибо!
— Не за что! Видимо он, — Катц кивнул в сторону моего мужчины, — действительно настолько важен, раз ВиктОр идёт на то, что кардинально меняет историю.
— Да! Он очень важен. Он Мессия.
— Неужели? Второе пришествие, а мы не в курсе?
— Иной Мессия. Он не будет обращать воду в вино и брать вину на себя. Он будет служить примером, эталоном, путеводной звездой для новых людей, для людей нового сорта.
— Вот как, — и Катц, с уважением, посмотрел на спящего мужчину, — кто бы мог подумать…
— Только тсссс, это тайна. Никто не знает. Даже он… пока не знает…
Спустя час я решилась оставить его и навестить родителей. Я, конечно, не была уверена в том, что мне будут рады. Но все же. Палата интенсивной терапии находилась рядом с реанимацией. Отца очень скоро перевели в палату. Стало быть все действительно прошло хорошо. Я постучала.
— Войдите, — отозвалась его мама.
— Я пришла уточнить, узнать, как Вы себя чувствуете…
— Проходите, Вера, — слабым голосом сказал его отец, — Я… мы Вам рады! Как наш сын?
— Спит. А как Вы?
— Ничего, ничего. Уже хорошо. Врачи сказали, что через пару дней буду лучше нового.
— Это прекрасно, — и уже его матери, — Может быть Вам отдохнуть?
— Я не устала, — ответила она, — Я только сейчас начинаю понимать, что могла потерять моих мальчиков… и ужас берет…
«Что на эту, такую внезапную смерть продавались билеты за месяц вперёд»…
Я тряхнула головой. Воспоминание из, уже несуществующего, прошлого, исчезло.
— Но уже же все хорошо! Да, долгая реабилитация, но жизням Ваших мужчин больше ничего не угрожает.
— Хотите я попрошу поставить здесь дополнительную кушетку?
— А Вы сможете? — ее глаза заблестели.
— Конечно!
— Спасибо! Спасибо Вам. За всё!
Я улыбнулась и направилась на поиски медбратьев.
Был вечер. Знойный вечер уходящей весны. Я качалась на качелях в саду. Всё выше, и выше, и выше. Операция прошла успешно. Теперь все будет хорошо. У него. А у меня — прыжок. До операции я гнала от себя эти мысли. Но теперь… теперь придётся признать, что расставание неизбежно… Придумать что-то? Или уйти по-английски? Как быть? И я обещала ему пьесу. Тут самую, которая там, в будущем была написана для него. Я вздохнула. Придётся ее переписывать от руки с экрана планшета. Но что не сделаешь для человека, которому искренне интересно прочесть то, что ты пишешь. Интересно через твои строки узнать твою вселенную. Не Стас, явно не Стас… и это было прекрасно…
========== Часть 2. Назад в будущее. Глава 1. «Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены». ==========
Комментарий к Часть 2. Назад в будущее. Глава 1. «Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены».
Несвоевременность - вечная драма, где есть он и она.
Игорь Тальков
Утром он пришёл в себя. Долго осматривал мутным взглядом палату реанимации. Потом, сфокусировав свой взор на мне, выдохнул и улыбнулся.
— С добрым утром! Как ты себя чувствуешь?
— Ничего… как будто по мне проехались катком… а так ничего…
— Ну, ощущение от катка скоро пройдёт. Ты помнишь кто ты? Что ты здесь делаешь?
— Да… У меня была операция…
— А кто я? Помнишь?
— Ты… конечно помню. Спасибо, что сдержала обещание и сейчас ты со мной…
— Тебе не за что меня благодарить!
— Есть за что… ты мне снилась кстати…
— Вот как?
— Да, ты была в длинном греческом платье с венком в волосах. И ты говорила странному человеку, одетому в шкуру тигра о том, что я новый мессия.
— Хм, — Штирлиц снова был слишком близок к провалу.
— Не бери в голову. Просто странный сон. Как родители? Как отец?
— Все хорошо. Все прошло хорошо. Он в сознании. Теперь у вас все хорошо будет.
— Ты хотела сказать — у нас.
— Да, конечно, у нас.
Он очень быстро приходил в себя. Реанимация-интенсивная терапия — палата. Всего неделя и он уже бодр, свеж, полон идей и планов. Утомляется пока быстро, поэтому все прогулки — не длительные и только со мной. Его отец, действительно, будто помолодел, а мама начала улыбаться. Часто и открыто. И вот уже у нас появилась семейная традиция — обедать вместе. В час дня, ежедневно, мы занимали столик на веранде и, принимая солнечные ванны, обсуждали все насущные вопросы, коих было мало. Не нужно было бежать, лететь, ползти. Жизнь была размеренной и спокойной. На исходе первой недели нам начали звонить из Москвы. Друзья, коллеги, журналисты. Операция стала для них самой обсуждаемой новостью и имела эффект разорвавшейся бомбы. Все советские газеты писали о том, что известный актёр был прооперирован в Израиле и теперь его жизни ничего не угрожает. Значит угрожало? В рядах поклонниц началась паника. Друзья рассказывали, как беснующиеся барышни штурмом брали служебный вход театра, чтобы только лишь узнать от кого-то из приближённых о том, что на самом деле произошло. Такое поведение было ярким примером доверия населения прессе и власти. Телефон в нашем номере не умолкал ни днём ни ночью. Пару раз даже звонили его фанатки. Откуда они взяли телефон — не признавались. Я же составляла список потенциальных врагов, которые этот самый телефон им дали…
Мой мужчина, видя исписанные листы на столе, сходил с ума от любопытства. Он и так, и эдак, пытался выяснить, что же это будет за пьеса. Я стоически хранила молчание. Он злился, обижался, умолял, но я оставалась непреклонной.
— Ну хотя бы расскажи, о чем она будет?
— О тебе!
— Ну вот, теперь мне ещё интереснее. — Ну расскажи!
— Всему своё время. Ещё немного осталось!
— Ты великая интриганка!
— Я знаю, — ответила я и поцеловала его в родинку на щеке. Бог мой, как я любила ее. Как я любила его всего. Особенно сейчас, когда он был так влюблён… в жизнь!
Ему был рекомендован покой, но, начиная со второй недели реабилитации, он читал. Много. Читал про себя, читал вслух, заставлял меня читать на два голоса. А я, на ночь, читала ему сказки о силе. Он удивлялся и обещал, по возвращении в Москву, рассказать всем о странном индейце, который курит грибы и советуется с ящерицами. А потом я дописала пьесу. Переписала. Что-то по памяти, что-то в его отсутсвие с экрана планшета. Получилось симпатично. Во всяком случае так казалось мне.
