— Можно, можно, я попробую?
— Попробуй, конечно.
— Можно, я тоже вот так через краник залью Этьену в бочонок?
— Да, это же игра в бочонки. И вообще мы все хотим попробовать твой черничный морс. Только давай для начала совсем чуть-чуть.
Кувшину незачем было и наклоняться: фонтанчик морса выплеснулся из него и полетел по огненной ветке к бочонку Этьена. Там он внезапно превратился в змею и ловко заполз в кран бочонка.
— Вот это да! Кажется, у нас будет чемпион по игре в бочонки. А мне можно тоже змейку? — кажется, это был голос Эли.
— Нет, — смеялся Саймон. — Тебе будет лягушка!
И ещё один черничный ручеёк сорвался с поверхности кувшина и лягушкой зашлёпал к чаше Эли, куда он хлюпнулся, подняв фонтан брызг. Потом досталось и кубку Кристины — туда упала и тут же завертелась юркая рыбёшка.
— Невероятно! — пропел её волшебный голос. — Рыбок у меня в сосуде никогда не бывало. Интересно, что ты придумаешь для Иды. Только знаешь, если можно, отдай ей побольше морса. Видишь ли, у неё котёл совсем пустой, а если ты с ней поделишься сейчас — то мы сможем наполнить его так, что он уже никогда не будет пустовать. Но это только, если ты хочешь.
— Я хочу поделиться с Идой! — произнёс Саймон. — Я ведь смогу с ней тогда так играться?
— Сможешь, Саймон, — сказал голос Эли. — А ещё Ида сможет стать волшебницей. Только для этого нужно направить свою жидкость не напрямую, а через вот эту чашу. Смотри.
Я взглянула краем глаза на Эли — он закрыл глаза и стал творить что-то с огненным деревом. Оно завертелось в воздухе, и его ствол прошёл через стоящий между мной и Саймоном Грааль. Из чаши Эли в Грааль направилась около половина всей воды из его сосуда — и Чаша Небес, наполнившись, загорелась лучистым светом. Затем он опустел — вода снова оказалась в чаше Эли.
— Попробуй так, Саймон, — тихо проговорил Эли.
— А можно кто-то нарисует полную луну?
— Почему бы нет? — произнёс голос Кристины, и серебристый диск засиял в ветвях огненного дерева.
Время словно замерло для меня, потом медленно, очень медленно мгновения поползли, и я, не дыша, смотрела, как из кувшина робко выбирается лунный телец, сотворённый из черничного морса. Вот, шаг за шагом, он перебирает ногами на больших копытах и ускоряется, и вот уже с разбега запрыгивает в Грааль. Там он падает каскадом тёмных капель, и вот наполненная Чаша испускает целый сноп лучей.
— Ида, — шепчет мне Эли.
Я зову тельца к себе. Снова медленно, робко, он формируется из морса в чаше и выбирается из неё. Шаг за шагом, он переходит по ветке, ведущей ко мне. Ветвь наклоняется под его тяжестью — он скатывается, как по горке, и плюхается в мой котёл, снова превращаясь в обыкновенную жидкость. Нет, не обыкновенную, говорит новый голос. Жидкость начинает закипать и бурлить, затем от неё поднимается серебристый пар, а сама она приобретает яркий бирюзовый цвет. Это умиротворяющее зелье, говорит голос Ведьмы Иды. Ну, здравствуй, говорят ей девчонка из Кардроны и сестрёнка Эли.
Когда мы возвращались из белой комнаты, снова проходя десятки лестниц и коридоров, я тайком гладила стены замка и мысленно говорила ему «спасибо». Когда ко мне вернутся слова, я, конечно, скажу всё, что нужно сказать и Эли, и Этьену, и Кристине. И Саймону — этому малышу, который идёт рядом, сонно трёт глаза и запускает снова мелодию в сундучке, который он унёс из комнаты с собой. Или, быть может, Саймону я скажу всё позже, когда он подрастёт. И, наверняка, станет великим магом — я слышу, как Кристина и Этьен обсуждают то, как удивительно быстро он смог настроиться на работу с тем, что они называют между собой «сетью». А пока я молчу и слушаю, как плещется жидкость в моём внутреннем сосуде. Умиротворяющее зелье, которое мы столько раз варили с бабкой Макгаффин для Саймона. И мне становится удивительно спокойно на душе.
— С днём рождения, Этьен, — говорит Кристина на прощание. — Надеюсь, всё это можно считать подарком.
— Спасибо, госпожа Кэррик. Более чем. И для всех нас. Хотя лично мне досталась отличная змея. Одна из моих субличностей была просто в восторге.
И, оставляя в замке Этьена и Эли, у которого в глазах сверкают слёзы, мы выходим в снежную и торжественную ночь. Мне кажется, что я вижу в темноте кружащихся птиц-вьюжниц и ступающих по глубокому снегу загадочных медведей-шатунов. Этот мир прекрасен и полон волшебства.
========== Глава семнадцатая ==========
Из монографии «Танцевальная культура магов эпохи средневековья» сэра Гарольда Дарси, носителя ордена Мерлина первого класса (опубликовано в 1952 году)
Одним из самых известных танцев эпохи средневековья является «Flamma Vitae» (лат. «Огонь жизни»), торжественный танец, которым открывались балы. Это медленный круговой танец, исполнявшийся в парах. Благодаря помощи портретов в замке Хогвартс удалось полностью реконструировать технику исполнения танца: это был одинарный приставной шаг, чередующийся с двойным, как в открытой, так и закрытой парной позиции, с тройными пивотами в припеве. Магической особенностью танца являлся вызов дамами и кавалерами своих патронусов перед последней проходкой танца. Согласно принятому в те времена этикету на этот танец никогда не приглашали заранее, кроме исключительных случаев.
Гертруда Госхок, 25 — 26 декабря 1347 года
На улице вьюга намела огромные сугробы, а Хогвартс накрыло стихийное бедствие Рождества. Эльфы колдовали над праздничным пиром так, что от запахов из кухонь можно было упасть в обморок. Коллеги Гертруды носились по замку во всех направлениях с озабоченным видом, погружённые в бесконечные предпраздничные дела, мэтр Йодль орал, что при таком отношении к тройному шагу с подбивкой со стороны седьмого класса он вообще отказывается вести бал, а Теренс Пикс при помощи Пивза развешивал пышные кусты омелы в самых неожиданных местах. Разглядывая похожую на гнездо авгура омелу на голове одного из рыцарских доспехов у парадной лестницы, Гертруда вдруг осознала, что ей не поручили никаких особых рождественских заданий. Молния лишь пожала плечами — нам же легче, Профессор же подумал, что это всё-таки немного обидно, а Руди заявила, что это повод пойти и где-нибудь похулиганить.
В замке было необычайно тепло — за несколько дней до бала начали прогреваться находящиеся в подвалах купальни, куда загоняли поочерёдно каждый класс для предпраздничного мытья. Казалось, жаркий пар из бань просачивался сквозь стены и нагревал весь замок снизу доверху, не добираясь только до верхних этажей и башен. Гертруду несколько дней преследовал запах розовых лепестков и жасминовой настойки. Наконец она не выдержала и выбралась в Хогсмид, где купила немного притираний и ароматной воды. Теперь её комната благоухала, да и сама она, поддавшись всеобщему банному безумию, была до неприличия чиста, ароматна и идеально причёсана, натерев до блеска башмаки и даже свои палочки. Пока она слегка поражённо разглядывала своё преобразившееся отражение в зеркале, Руди настойчиво тянула её забраться в какой-нибудь пыльный и грязный коридор, однако она отправила свою давнюю школьную ипостась на вершину дуба, чтобы не путалась под ногами Молнии и Профессора.
Около полудня Гертруда решила зайти на последнюю репетицию «Свадьбы сэра Гавейна и леди Рагнель», как теперь официально называлась постановка учеников, тем более что её устроили в классе, где часто проводились уроки по заклинаниям. Этот кабинет был одним из самых просторных в школе, отчего актёры и облюбовали его. Если придётся что-то чинить, то лучше ей первой узнать об этом, решила Гертруда. Зайдя в класс, она увидала репетицию в полном разгаре: Адриан Макгрегор с короной на голове, выразительно жестикулируя, говорил о том, что никому не под силу ответить на такой каверзный вопрос, как «чего хотят женщины», так что всё пропало. Ипполита Нотт прервала его, и они начали о чём-то спорить. Гертруда огляделась и увидала одиноко сидящую за партой у стены Августу Лестранж. Подтянув к себе при помощи Акцио стул, она села рядом с ней.
