Я смотрю прямо ему в глаза, в этот арктический холод, и тепло меня покидает. И сразу за этим чувством я осознаю одну страшную вещь. Я не хочу ему отказывать. Не могу. Не имею права.

Кажется, они действительно сотворили наилучшее демоническое безумие. Высший замысел.

Привет, папочка, твоей работой гордится мой Босс. И лично от меня: пошел ты к черту, я все равно не окупился тебе.

Комментарий к 11. i hope they’re diggin’ up my grave

Я попыталась половиной этой главы описать почему Кроули такая истеричка но чо-та кажется что я сделала еще хуже. Надо было назвать работу “право на истерику”

В общем поймите и простите. Когда-нибудь он реабилитируется (очень вряд ли но он пытается хотя даже НЕ ПИЗДЕТЬ ЛИШНЕГО у него не выходит)

А ЕЩЁ мне сегодня в ленте выскочил арт с кроули в костюме и о господи посмотрите на это просто идеально я плачу уже пять часов смотря на это: https://vk.cc/9TQ0D9 (автор Twitter: @Leisan24657341)

========== 12. an undead one ==========

Моё детство. Моё гребаное детство, которое имеет ровно такой же смысл, как и попытка обучить вашу рыбку гавкать. Бессмысленно. Я не наделяю эти года какой-то ценностью. Это потраченное зря время. Меня могут оспорить с доводами о том, что это то, что заставило меня мыслить так, как я это делаю сейчас. Это породило во мне жестокость и ненависть. Я вырос в отвращении и ненависти — со своими единственными друзьями.

Я могу вместить весь свой рассказ в одно предложение.

Мой отец был маргиналом.

Больше не нужно лишних слов и объяснений, но Вам, безусловно, захочется подробностей.

Подробности.

Всё началось с моего рождения, я и не помню, было ли все нормально хоть какую-то часть времени. Я помню себя с лет шести. Может, пяти. Что было до этого — не знаю.

Итак, моё детство.

Я знал, что мой отец крайне хреновый адвокат. Много проигрышных дел и нелестных отзывов. Две звезды из пяти — как самому ужасному, воняющему таксисту. Всё началось одним вечером. Я насиловал игрушечную машинку попытками игр, потому что деревянные игрушки, прибитые к полу, цепи на ногах, чтобы далеко не уполз — это было не далеко от реальности. Моя игрушечная машина с красным ярким поцарапанным кузовом. В любом случае, она была мне интереснее, чем дела на работе у моего отца.

Красный кузов моей машинки.

Выбитый зуб в красной лужице. И внезапная тишина.

Вжикнули колеса моей машинки, и я поднял взгляд вверх. Из-за чего эта была ссора? Кажется, из-за отсутствия денег на нормальную жизнь. Мои родители слишком часто ссорились, чтобы я стал обращать на это внимание. Если они говорили спокойно — тогда я начинал волноваться.

Красный кузов моей машинки. И красная кровь на полу. Красные цвет на чужом подбородке и губах. Красный — цвет, запрограммированный в нашем ДНК. Цвет любви, спида, крови и разбитых губ. Найдите лишнее на досуге.

Если бы у нас была некая кнопка с надписью «пиздец», то, наверное, конкретно в этот день её и нажали. Мать влепила отцу каким-то тупым предметом и закрылась в комнате. А отец долго бубнил, ходил по комнате, разломал мою машину и за шкирку выкинул меня гулять во двор.

Было одиннадцать вечера. Была осень.

Красную кнопку нажали — понял я своим маленьким шестилетним мозгом стоя в одних носках на холодном кирпичном крыльце. Лучше бы я тогда подхватил восполнение легких и умер. Но я не умер. Не подхватил. Кнопку нажали, и едва ли я что-то мог сделать.

Отец после того случая стал вести себя ещё агрессивнее. Иногда появлялся ночью, но чаще — под утро. Стал нервным и злым. Меня, по крайней мере, не трогали, а в доме стояла странная тишина, которая нагнетала и меня, и мою сестру. Так ветер свестит над морем перед штормом.

Внезапно стали появляться деньги. Периодично и без установленного объема. Большие суммы и маленькие — они хаотично появлялись в разные дни. Вроде, мы погасили какой-то кредит, что-то купили. Создали иллюзию того, что жизнь стала налаживаться.

В одну ночь, встав попить воды, я подслушал разговор родителей. Довольно рискованно было с моей стороны лезть на нож, не зная, какой стороной он был ко мне повернут, но, кажется, постояв на улице, я закалил не только своё здоровье, но и отморозил чувство самосохранения.

Они то переходили на повышенные тона, то снова затихали. Мать спрашивала что-то про деньги, про расписание его работы, про его жизнь. Орала и хлопала дверцами шкафа. Отец шипел и почти не отвечал. Я даже не дышал. Слышал то, как скрипит у них пол, как отец ерзает на кровати, как ветер хлопает приоткрытой форточкой.

Наконец, хлопнула какая-то дверца и повисло молчание. Такое, что я слышал, как бьется мое сердце.

И голос отца показался мне звуком, когда ты становишься на подмерзшую лужу. Хрусткий и ломкий, он будто бы выпил ледяной воды. Он сказал:

— Не прекратишь — застрелю. Труп вывезу в лес и сожгу.

И снова молчание. Мои руки дрожали и я старался не выдыхать лишний раз, потому что в такой тишине дыхание — а особенно судорожное — было недопустимо громким. Сердце колотилось у меня в висках.

И мать спросила таким голосом, которого я никогда раньше не слышал:

— Откуда у тебя пистолет?

Чтобы Вы понимали, таким голосом любящая мать желает тебе спокойной ночи.

Тогда все встало на свои места.

Отец ввязался в криминал. Я постоял так ещё с минуту, услышав тот вариант, к которому Вы пришли сразу же, как услышали это, но моему шестилетнему мозгу нужны были прямые слова. И, боясь издать хоть один скрип своим весом, я пошел обратно в свою комнату, забыв о том, что хотел пить.

Тогда я забыл, как дышать.

Проблема в том, что тогда я не особо понимал, что значит «криминал». Да мне и не всрался никакой криминал. Я просто знал, как работает пушка, и я знал, что моей отец очень злой и очень агрессивный. Я боялся, что он меня убьет.

Бояться следовало не этого.

Тогда всё началось. Свист ветра превратился в завывания плети до того, как она ударит.

Мать прекратила кричать. По крайней мере, на отца. Всё завертелось само собой, и он почти перестал заниматься адвокатской деятельностью, оставляя лишь её видимость. У нас часто появлялись много незнакомых лиц. Девушки и мужчины. Куча алкоголя и сигаретный запах.

А у меня не было даже сраной машинки, чтобы поиграться с ней в комнате.

И я сидел в своей комнате, прислонившись головой к двери, и слушал. Слушал сотни историй. Об убийствах, издевательствах, пытках и изнасилованиях. О насилии над женщинами и детьми. Подрывы и поджоги. Сказки на ночь про каннибализм, насилие и инцест.

Тогда жизни человека невольно обесценивалась в моих глазах. В моем сознании.

Понимаете ли, когда кучка взрослых людей разговаривает о смерти других людей, как об убое коровы на мясо, ты не задумываешься о том, что эти люди тоже жили. Что они думали, имели свою жизнь, имели хоть что-то. Ты перестаешь воспринимать других людей как личность. Перестает казаться, что они живут своей жизни, ты начинаешь относиться к ним как к статистам в любом фильме.