— Могли просто отдать это всё мне, и…

— Я не стал бы тебе такое доверять, — он смотрит на меня исподлобья. Говорит таким голосом, каким обычно говорят на похоронах о том, что, вообще-то, он был говнюком, но он все-таки сдох, и это единственное, чего хорошего он сделал. Так бы, наверное, сказали на моих похоронах. Если бы у меня были похороны. — Шучу, — он усмехается. — Но, на самом деле, это действительно было бы небезопасно: просить тебя разобраться самому. В последнее время ты…

— Разочаровываю?

Он смотрит на меня. Молчит. Хмурится. И говорит:

— Сними очки. Это приказ.

Вот поэтому никто не любит говорить с боссами. Их приходиться слушать, независимо от того, к какой касте или организации ты принадлежишь.

И я снимаю очки. Мой взгляд должен быть равнодушным. После всех успокоительных, он должен быть нейтральным. Меня не волнует ничего из происходящего. Мне все равно. Я гребаный камень. Статуя. Едва я заволнуюсь, если здесь что-то загорится.

Он усмехается. Обходит стол, идет по направлению ко мне. Мы почти одинакового роста, может, он выше на пару дюймов, но не существенно. Меня всё равно не покидает ощущение, что на меня смотрят сверху вниз.

Понимаете ли, может быть, я очень даже неплох. Может быть, я лучший среди лучших, но я не смог бы управлять таким количеством людей, каким управляет он. Он лучше. Он сильнее. Поэтому никто не любит разговорить со своим боссом.

Босс — это даже не звание, это полноценное определение себя как личности. Особый типаж людей. Люди, которым нужно как можно больше власти, непревзойденное лидерство, умение пугать своим присутствием.

Я, может, и люблю власть, но не такую. Власть в моих руках в любом случае превращается в трупы, поэтому едва ли кто-то бы захотел идти за мной.

— Ты ужасно подбираешь слова, Энтони. Просто отвратительно.

Он чуть щурится, когда снова расплывается в усмешке.

— Ты заставляешь волноваться. Я не привык думать о своих сотрудниках как о маленьких детях. Но ты меня заставляешь. Что с тобой происходит?

— Конкретнее?

Я вздергиваю бровь.

Вот вам совет: прежде чем отчитываться за все ваши грехи (в том числе за те, которые вы только планируете совершить), лучше уточните, за что от вас требуют объяснений. Если вы не хотите взболтнуть лишнего.

— Присядешь? Думаю, нам предстоит долгий разговор.

Никто не любит разговорить со своим боссом. От таких фраз тебе не хочется садиться вообще никуда. Хочется выпрыгнуть в окно и никогда сюда не приходить.

Он пытается быть вежливым. Он пытается не давить и не напрягать. Я вижу его попытки как сквозь отполированное стекло. Я чувствую это.

Но у него не получается.

Это то же самое, что я начну размахивать пистолетом перед кем-то и просить со мной поговорить.

Только моему Боссу не нужен для этого пистолет. Он просто пугает фактом своего существования. Он сильнее морально. Он заматеревший. В нем слишком много власти. Эта власть вылизывает твоё лицо шершавым языком едва не царапая, раздражая кожу. Понимаете, он управляет огромным штабом головорезов. Он умудряется главенствовать над гребаными психопатами.

Понимаете, сколько в нем власти и силы?

Я могу только мечтать о такой психике, как у него.

Моя же расшатана настолько, что если я хотя бы на неделю перестану пить таблетки, то начну видеть в Азирафеле собственную мертвую сестру. Или в Хастуре. В ком угодно.

Без дополнительных средств мне не выжить.

Поэтому рядом с ним я ощущаю себя как на прицеле.

Самое смешное в этом то, что он боится меня тоже.

Моя психопатия, которая у всех на слуху. Мои вечные массовые расстрелы. Неоправданные убийства. Особая изворотливость и хитрость. Лживость и лицемерие.

Босс тоже боится меня, поэтому он вежлив. Так ведь?

Так?

Иногда мне кажется, что чем сильнее пытаюсь в чем-то разобраться, тем сильнее путаюсь.

Я боюсь сам себя

Мне никуда не хочется садиться, но приходится. Потому что не то чтобы у меня тут вообще есть выбор, или хоть что-то есть. Я смотрю на своего Босса со спины. Звон стекла и льда. Он выглядит расслабленным, в то время как я — оголенный провод. Сижу, пялюсь на него и не дай Дьявол ему тронуть что-то не так. Его страх станет обоснованным. И это пугает даже меня самого.

Он поворачивается ко мне и улыбается.

И я понимаю одну простую тайну: я надумываю лишнего. Я всегда это делал.

— Мне интересно, как проходит твое лечение. Ну, не лечение — да, слишком громкое слово. Как вообще обстоят дела с… — он делает какой-то неясный жест рукой, поджимая губы и чуть хмурится, будто не знает, какое слово сказать.

— С головой?

— Не совсем тактично, но наиболее верно, — он кивает, снова хмурится и смотрит в окно. Я поворачиваю голову туда тоже. Как обстоят дела с моей головой? Всё так же плачевно. — Тот приступ, что был в машине, он был из-за психических отклонений?

Я закусываю внутреннюю сторону щеки. Черт.

Черт. Черт. Черт.

Так и знал, что не обойдется без подобных вопросов. Нет, не лезь ко мне в голову, не надо, даже не пытайся.

— Это началось из-за той фотографии?

Заткнись.

Заткнись. Заткнись. Заткнись.

Ничего не случилось. Всё в порядке. Всё в полном порядке.

Все-таки, он говорит:

— Из-за смерти твоей сестры? — я подпрыгиваю на кресле, когда он касается моего плеча из-за спины, и я ошарашено поворачиваясь к нему. Я не заметил, как он подошел ко мне. Его рука на моем плече. Гул сердца в глотке. — Кроули, успокойся, с тобой никто ничего делать не будет. Расслабься. Я не твой психолог, конечно, и не Азирафель, но…

— Что? — мне кажется, что мои глаза сейчас выпадут из глазниц. — Откуда вы знаете?..

— Твоего психотерапевта? Я же..

— Нет, — бурчу я, и понимаю, что влип. Шум в моих ушах и мелькающие цветистые пятна. Я в дерьме. Энтони, Дж, Кроули, ты сейчас что-нибудь словишь у Босса дома и тебя застрелят как псину, больную бешенством. Главное ничего не говорить. Ничего не… — Вы назвали ещё одно имя.

— Я ничего не называл, — он удивленно моргает и поправляет волосы.

Кретин. Кретин.

Кретинкретинкретин. Надо было молчать.

Ты ведешь себя как идиот.

— С тобой всё в порядке?

Его рука сильнее сжимается на моем плече. Моё сердце бьется так сильно, что его биения можно проследить сквозь ткань рубашки и костюма. Сквозь кожу и мышцы.

Кожа и кости.

Космический мусор, из которого мы состоим.

— Мне надо в ванную, — бурчу я, опираясь на подлокотник, чтобы встать. Босс смотрит на меня как на сумасшедшего.

— Прямо и налево.

Шум в моих ушах. Чувство тошноты застревает у меня в глотке. Меня штормит и мутит. Я стараюсь идти прямо и с ужасом ощущаю то, насколько у меня холодное лицо. Я бледный. С трудом нащупывая ручку, я закрываюсь в ванной, включая свет и приваливаясь спиной к двери. Пытаюсь дышать ровно.