Я бы хотел…

— Кроули!

Азирафель буквально одергивает меня, и когда я прихожу в себя, то резко дергаю руль направо, объезжая человека, которого едва не сбил.

— Ты в порядке?! Ты… — Азирафель едва не задыхается, когда смотрит назад, проверяя, не сбил ли я все-таки кого-нибудь, и снова поворачивается ко мне. Его рука плотно сжата на моем предплечье. Мой пульс стоит у меня в ушах. — Кроули?

— Я в порядке. Просто задумался. Просто устал.

— Ты ненормален.

— Что? — я смотрю на него, удивленно моргая.

— Я спрашиваю, ты нормально?

— Да.

Он действительно это говорил или мне показалось? Что он сказал на самом деле, а что нет? Я всё слышу верно?

— Скажи что-нибудь, — прошу я, поворачивая на тысячу раз знакомый перекресток, когда я ехал к нему, чтобы завалиться с бутылкой вина, поныть о работе, смолчать про галлюцинации, про очередную жуткую боль у меня в пазуха, в плечах, в зубах — везде. Я знаю, куда я поворачиваю, но я не знаю, что из этого всего — реально.

— Ты побледнел, — наконец, говорит он.

— Ты сказал «ты побледнел», да?

— Да, — он кивает. — Почему ты переспрашиваешь.

— Да так. В ушах звенит что-то. Наверное, от голода.

И от того, что я снова думаю не о том, о чем надо.

Одна неверная мысль, неверный разворот плечом, неправильный шаг, кривое воспоминание, улыбка моего отца на трупе старика, взгляд моей матери с биллборда в центре — и я снова попадаю в кювет, и долго валяюсь в нем со сломанным плечом, корчусь от боли, и снова встаю, и снова оживаю.

И снова сажусь в новую тачку, чтобы увидеть на страницах журнала глаза моей сестры и снова упасть. И снова разбиться. И снова, снова и снова, снова и снова.

Никогда не оглядывайся назад.

как будто есть куда.

— Тебе хотя бы пару суток провести в нормальном состоянии. Выспаться и поесть три раза в день, — качает он головой.

— Да я знаю, что мне надо бы этим заняться. Понимаю. Планирую даже, но…

…но утром я снова все забываю, будто бы это не я вчера корчился от нетерпимой боли, будто бы это не я хотел взять ножницы и расшить свое тело по швам. Это был не я.

— Но?

— Но у меня не то расписание дня, чтобы это работало.

Я припарковываюсь, и он снова треплет меня по плечу. Смотрит так, будто с сожалением. Возможно, у меня не будет того момента, когда я бы не стал сожалеть о чем-либо. Возможно, так оно никогда и не было. Я не знаю.

Все слова, которые я хотел сказать, должны быть сказаны.

И снова проматывается тот сюжет, который я уже знаю, который я уже видел. Я впервые отказываюсь от алкоголя, вспоминая о просьбе Анафемы. Мы заказываем что-то из ресторана, он открывает окно, чтобы было чем дышать (тут есть чем дышать, но мне — нет).

Он садится рядом и говорит что-то о какой-то киноленте Феллини. Мы обсуждаем его фильм, обсуждаем символизм и образы.

Диван мягкий и достаточно большой, чтобы здесь поместилась группа детей из детского сада, но мы сидим впритык настолько, что я ощущаю тепло его тела.

Вот его руки, его бедро, его колени. За своей жестикуляцией я касаюсь его плеча, предплечий, рук. Он никогда их не отдергивает. Он позволяет мне это.

Так проходит реабилитация. Мне дышится многим легче. Я не думаю о лишнем (о том, о чем не должен думать) (о чем не хочу).

Он улыбается, и все в мире теряет свою ценность. На плазме идет какой-то ситком. Или не ситком. Не знаю. Туда изредка поглядывает Азирафель, а мой взгляд едва двигается за траекторию его лица, его тела, его в принципе.

Когда я отхожу в туалет, по возвращению Азирафель сопит на диване. Больше всего мне бы хотелось остаться здесь. Рядом с ним. Сесть рядом, подложив своё плечо ему под голову, и тоже заснуть под тихий звук из телевизора. Больше всего мне хотелось бы остаться здесь. На ночь. На завтрашнее утро. На навсегда.

Но я лишь выключаю телевизор, накидываю на него плед, валяющийся на соседнем кресле и ухожу, нагло сперев запасные его ключи, чтобы не оставлять дверь открытой. Ещё с минуту я стою, приваленный лбом к его двери, слушая своё сердцебиение.

Я бы хотел здесь остаться. Это единственное, чего я хочу на самом деле.

Но я звякаю ключами, пряча их в карман, и иду к лифту.

К сожалению, я нахожусь все ещё не в том моменте, когда я смог бы прожить нормальную жизнь.

Я спускаюсь к машине, снимаю сигнализацию и надеваю очки, несмотря на то, что уже поздний вечер. Краем глаза вижу промелькнувшую высокую тень от мужчины. Поворачивая голову, вижу лишь едва различимые очертания квартиры. Отлично, сейчас бы мне ещё словить галлюцинаций по дороге домой в машине, попасть в пробку и сдохнуть.

Да. Отлично.

И позвонить, главное, не забыть, сказав, что я ни о чем не сожалею.

Что я не жалею о том, что посвятил всю свою жизнь невзаимной любви, ненависти к себе и бесконечной боли и страху в буквальном смысле.

Не жалею. Отличный выбор.

Сто жизней бы так прожил.

Галлюцинаций по дороге домой я так и не ловлю. Дома как всегда пахнет антисептиком. Пахнет моющим средством и хлоркой. Пахнет успокоительным и лекарствами. Я кидаю белый пакетик с наименованием той аптеки на стол, закидывая новые в таблетницу. Немного стою и достаю сразу две таблетки. Успокоительное и нейролептики.

Очки выброшены, пятна крови отмыты, постель заправлена. Костюм, который я просил не трогать, валяется на корзине для белья. Она даже его сложила. Я понимаю, они работают в перчатках, но даже мне трогать его неприятно. От обилия крови он едва не хрустит, и я выуживаю упаковку таблеток. И закидаю костюм в мусорное ведро, стоящее на кухне.

Каждый раз, возвращаясь к себе после Азирафеля, у меня чувство, будто бы я попал из святилища в чистилище. Слишком холодно и слишком много металлических оттенков. Я иду дальше. Все цветы политы. Она — уборщица — как-то спрашивала меня о том, зачем мне столько цветов. Это не декор — скорее всего подметила она — никто не ставит декоративные вещи в одном помещении, сбивая в кучу.

Никто не будет покупать побрякушки и ставить их в одну отдельную комнату.

Эти цветы — это всего лишь уголок идеальной жизни Энтони Дж. Кроули. Маленькая его крупица. Задний дворик. Личный сад.

Сложно заиметь себе сад, когда ты живешь в квартире. Поэтому я сделал это.

Ещё это единственная более-менее живая комната в моём доме. Пусть выглядит, как ботанический музей, но это хотя бы похоже на то, что здесь бывают люди.

Моя квартира — склеп.

Для одного единственного трупа.

Меня.

Мне надо возвращаться к работе. Надо бы найти хоть что-то про Джеба. Это не нормально. Срывать такие миссии. За это не убивают. За это делают нечто многим хуже. Что-то, после чего ты возжелаешь своей смерти. И мне стоит сказать спасибо всем, кто не подумал на меня. Неоправданный авторитет. Ложное представление о ком-либо. Это просто самообман.