И ещё хотела спросить (нет мне не заебало вас спрашивать надеюсь и вас не заебало): что интереснее было бы читать в формате данной работы (помнить о херовой туче страниц): постепенное развитие азикроули на протяжении всей работы, или становление их как пары (хотя они и так как пара) где-то в самой работе? Потому что мне лично больше нравится все эти притирания, нарушение личного пространства, двусмысленные жесты и попытки зайти в чужую зону комфорта, размышление героев о вообще нужности тактильного контакта, если они и так как семья, но я, честно, не знаю, всем ли нравится такое томление (шесть тыщ лет мои шесть тыщ лет), поэтому буду рада вашему мнению! (которое обязательно учитывается, потому что ощущение будто я пишу эту работу в едином разуме с читателями)

========== 11. i hope they’re diggin’ up my grave ==========

Азирафель задерживается и я, пересев в свою машину, снова откопал в кармане своих штанов несчастный смятый миллион раз листок, раскрывая его, и вбивая email в строку отправителя. Признаться я ей не смогу. Нет. Не после всего.

Не могу сказать, что то, что она для меня сделала, являлось чем-то значительным, с условием того, что ей, в общем-то, шло на руку, но… нет, кого я обманываю, я просто не мог. Не мог сказать этому человеку в лицо, что это я убил её отца. Не в момент, когда я видел её глаза и понимал, что она была несчастна в этот момент. Хорошо это скрывающая, пытающаяся улыбаться, понятия не имея, куда деть руки, она делала вид, что была в порядке. Но абсолютно точно она не была.

И я отправляю ей этот набор цифр с небольшой пометкой на её мэил, ещё с минуту пялясь на свой почтовый ящик с бессмысленными письмами и спамом.

Мы ведь не друзья. Мы не виделись давно, хоть и поддерживали общение. Почему я не смог ей сказать? Откуда это вшивое милосердие? Чем оно порождено? И куда оно девается в исключительные моменты моей биографии?

Как это работает?

Вопросы, не имеющие смысла. Вопросы, находящие свои ответы в тех местах, где никто не будет искать.

Неплохо было бы думать, что я просто устал. Я плохо сплю и в последнее время отвратно соображаю. Ещё и это новость про шизофреника. Человек, который слишком хорошо меня знает. Страшнее всего от понимания, что с таким диапазоном жертв это может быть кто-то близкий мне. И, с той же степенью, далекий.

Какой смысл в убийстве тех людей, на которых мне насрать?

Я понимаю работу механизма убийств близких мне людей, но тех, кого я знал едва? Был ли это один и тот же человек? Где хоть какая-то связь между подобными убийствами? Слишком разный формат жертв. В моих родителях и даже в постоянных любовницах был смысл, но в тех девушках — нет.

Я вздрагиваю, когда Азирафель садится в машину, блокируя телефон.

— Слушай, а отпечатки пальцев на всех жертвах одинаковые?

— О чем ты? — он хмурится, пристегивая себя ремнем.

— О моем… не знаю, фанатике. Преследователе. Кто угодно.

— А, — он опоминается, кивает головой и снова хмурится, задумываясь. Я откладываю телефон. — На тех мелких — да. Покрупнее не знаю. Я пока не успел найти базу с уликами. И я не знаю, занесены ли они вообще. Как правило, их запихивают все в одно дело, а тут… ну, ты понимаешь, работа на лицо, они могли не трогать.

— Да ну, я же видел, как криминалисты счищали отпечатки пальцев в моем доме.

— Это не значит, что мы их куда-то заносили и вообще делали их анализ. Создавать видимость работы не значит работать. Мы собираем, а потом разгребаем, нужно ли нам оно или нет. Почему ты спрашиваешь?

Я тяжело вдыхаю, качаю головой и завожу машину. Выезжая из стоянки, я говорю:

— Мне не верится, что это один человек.

— Почерк убийств почти идентичен.

— Ты не можешь утверждать со стопроцентной гарантией.

— Не могу, — на выдохе говорит Азирафель, покачав головой. — Никто не может.

Вот в чем была проблема. В гребаной неопределенности. В том, что это не имеет никакой конкретики и априорности. Вся работа в такой области — кубик-рубик, у которого весь механизм работы основывается на удаче.

— Ты продолжаешь волноваться, — в итоге, заключает Азирафель, когда мы стоим на светофоре после пяти минут абсолютной тишины.

— Я продолжаю волноваться, — соглашаюсь я, киваю и нервно пялюсь на светофор, стуча пальцами по рулю. — Мне хочется взять с тебя обещание о том, что ты не позволишь чему-то с тобой случиться, но я не могу. Это не имеет смысла. Черт, оно никогда не имело смысла.

— Кроули, — он говорит уверенно и серьезно, едва хмурится, кладет руку на мое плечо, а мне только и хочется, что выбежать отсюда и попытаться перестать существовать. Я вспоминаю о таблетках. Надо выпить. Надо выпить, пока не стало слишком поздно. — Мы это уже с тобой обсуждали. Лезть на меня — слишком опрометчиво. Нет ничего, что доказывало бы нашу дружбу. Наш род деятельности списывает нам все погрешности. Ты ведь это сам понимаешь, верно?

Верно. Конечно же, я понимаю. Моя отчасти здоровая часть меня всё прекрасно понимает.

Но попробуй человеку в мандраже, со стучащими зубами и холодными руками, сказать, мол, не переживай, ты же понимаешь, что все в порядке. Он — может быть и понимает, но не его сознание и тело. Мы как роботы, созданные из нескольких частей, которые никогда, понимаете, никогда не синхронизированы между собой. По крайней мере, я могу говорить за себя. Если бы это могло дать мне хоть что-то.

У меня урчит желудок, и я вспоминаю, что не ел.

Обеда у нас у обоих сегодня не было, я ещё и не завтракал. Азирафель лишь выдыхает:

— Закажем что-нибудь из ресторана.

— Закажем.

Я киваю.

Я не хочу ничего этого. Не хочу жить этой жизнью. Я устал, мне надоело, у меня нет сил. Я чувствую отчаяние и невозможность отсюда сбежать.

Такое примерно ощущение, когда ночью сидишь на остановке и мимо тебя мчатся куча автобусов. На их окнах написан маршрут:

Счастливая жизнь.

Перспективы.

Осмысленные амбиции.

Реализация себя как успешной личности.

На моем лбу написано: реализация себя как кретина.

И я направляюсь в никуда, пока эти маршруты чертят без меня, а я основываю свой маршрут: «я зассал жить счастливо»

Пока что я еду один. Из всех моих одноклассников я единственный, кто реализовался как конченный.

Столько людей, столько лиц я встречаю каждый день, ощущая внутри какой-то процесс экзекуции, когда понимаю, что они идут домой, к своей семье. Они выспятся и проснуться, чтобы позавтракать и пойти на работу. Они живут нормальной жизнью. Без повышенного стресса, без желания залезть в свой желудок голыми руками (и уж тем более без этих попыток). Они живут нормальной жизнью, которую ненавидят. Хотят сбежать из города, хотят найти где-то нового себя. Хотят разнообразия в своей жизни. Хотят жить как подростки из популярных американских фильмов. Неоновые рейвы и концерты. Пьянки и новые любови.

Единственное, чего я хочу — прийти после обычного восьмичасового рабочего дня и заказать с Азирафелем еду из ресторана. Усесться на диван, подобрать ноги под себя и гладить кота, обнимать Азирафеля. Проживать каждый день как предыдущий не умирая от страха и боли. Не желая своей смерти. Не видя мертвых родителей. Не рыдая в нервных срывах. Не валяясь на полу от жуткой боли, которую нельзя терпеть. Не покупать мощные обезболы.