Мы смотрим друг другу в глаза.

Я невозможен.

Терпеть меня — невозможно.

И мне хочется поблагодарить Азирафеля за его терпение уже, кажется, в тысячный раз. Не знаю, как он это делает. Никто не знает. Наверное, даже и сам Азирафель понятия не имеет, как это происходит.

Одним вечером я нормален, другим — безумен.

Представьте себе, как Вам человек заявляет, что только что убил десяток человек потому, что ему захотелось. И никто Вам не давал гарантию на то, что ему и Вас не захочется убить.

Нахождение рядом со мной для Азирафеля — русская рулетка. И это безумие.

Он касается ладонью моей щеки, и я интуитивно, быстро и резко, прижимаюсь своей рукой к тыльной стороне его ладони. Его руки теплые, и я слабо трусь щекой. Это так невероятно, Дьявол, ощущать то, что хотя бы сейчас все хорошо.

Что Азирафель не уходит.

Что он рядом.

до сих пор.

несмотря ни на что.

Дьявольское терпение — вот что он проявляет по отношению ко мне.

После этого безумного дня мне не хочется ничего, кроме как дать себе отдохнуть. Совсем немного. Я не хочу думать о смертях, флешбеках, детстве и оружие. Только тишина и Азирафель.

Я.

Он.

апокалипсис в моей голове.

— Ты ведь о чем-то мне говорил по поводу этого… происходящего?

Азирафель слабо качает головой, и соскальзывает ладонью к моему затылку. Так же, как он это делал несколько минут ранее. Я буквально падаю головой на его колени, закрываю глаза и слушаю его дыхание. Его пальцы касаются моих волос, убирая их со лба.

— Говорил, но это всё потом. Сначала тебе нужно хорошо отоспаться. Отдохнуть. Спи, мой дорогой.

Моя голова тяжеленная. Мои мысли свинцовые. Даже мои веки — литые каким-то тяжелым металлическим сплавом. Когда все напряжение спадает до конца, когда я уже не сомневаюсь в том, что Азирафель все ещё рядом со мной и он не уйдет, я ощущаю приятную тяжесть. Это усталость. Накопленная тяжелая усталость на всем моем теле.

Это заставляет меня слышать тишину. Безмолвную тишину. Без шепота и голосов. Даже под моими веками нет никаких ярких вспышек. Нет крови. Нет ничего. Только тьма.

— Когда ты идешь к своему врачу?

— Завтра, — я буквально бубню, потому что сил говорить, внезапно, нет. Вообще никаких и ни на что сил нет.

— После нее можешь заехать.

Я киваю и слабо ворочаюсь, переворачиваясь на бок, и засыпаю на его коленях, пока его руки — эти теплые заботливые руки — гладят меня по голове.

Понимаете ли, Кроули — наш милый и несчастный Кроули — никогда не умел смотреть на вещи со стороны. Вся его оценка была оценкой человека, глубоко несчастного внутри. Любое действие с его стороны имело оценку человека, который не знал себя, который проводил большую часть времени в страхе и боли, человека, чей разум был поражен коррозией. И когда он смотрел на себя — он по-прежнему использовал для этого глаза, которые видели лишь боль, и сознание, которое не могло здраво работать.

Он понятия не имел, что Азирафель никогда не боялся его сути. Он боялся не его, как воплощения человеческой жестокости и ужаса. Азирафель боялся за него.

И сейчас, в этот момент, когда сердце Кроули — этого ничего непонимающего напуганного самим собой мальчика — мучилось в дикой агонии, изнывало в боли, пока его сознание бушевало в страхе, Азирафель хотел лишь одного. Никогда не оставлять его. Спасти. Защитить. Сделать что угодно, чтобы доказать Кроули свою преданность.

Но пока он лишь наклоняется над засыпающим Кроули и целует в висок, прижимая ближе к себе.

Азирафель готов был отдать свою жизнь за него. За воплощение ненависти и инфекции, он готов был. Он всегда был готов.

(кроули никогда этого не допустит)

Но сейчас мы оставим формальности, и просто оставим этих двоих, напуганных и готовых отдать друг за друга последнее, мужчин друг с другом. В тишине, тепле и бесконечной попытке прижаться теснее, будто бы они могли стать еще ближе, находясь на предельной степени доверия и близости.

Это всегда было чем-то большим.

(никто из них этого не понимал)

(не понимает)

Комментарий к 6. born with a soul that

буду очень рада отзывам! :)

(пожалуйста я живу ради одобрения и мне хочется знать что я делаю это не просто для себя я не хочу звучать раздражающе но НЕ МОГУ)

========== 7. don’t wanna be saved ==========

Если Вы относитесь к тем детям, что провели какую-то часть своего детства на заброшках, то наверняка видели в каких-нибудь заброшенных квартирах или детских садах сломанных кукол. С неестественно вывернутыми ногами и переломанным туловищем, лысыми головами и испачканными лицами.

В любом случае, даже если и не были, то Вы чудесно представляете себе, как она выглядит.

Я ощущаю себя точно так же, когда просыпаюсь.

Открывая глаза, мне нужно минута, чтобы сфокусировать взгляд. Поэтому я не люблю таблетки. Нет лекарств без побочных. Есть качественное плацебо, которое на мне бы сработало, если бы Анафема рискнула провернуть нечто подобное.

Туман в моей голове, мои затекшие руки и тело. Этот диван абсолютно неудобный. Этот диван до сих пор хранит запах его тела. Одеколона. Что угодно. Я не знаю, как пахнет именно его тело — шея и запястья — но что-то приближенное в этом запахе есть, определенно.

На мне плед, который Азирафель, видно, притащил, со спальни и тяжесть бренности бытия. И чувство, будто кто-то выдернул мои конечности, переломал их и, взяв с них честное слово о том, что они не отвалятся, прицепил обратно.

Я даже встаю с кряхтением, потому что у меня болит спина, болят руки, болят ноги и шея.

Мои ноги и руки. Мой разум и моя шея. Связанное и отдельное. Наши тела поразительны — вот о чем я думаю, когда встаю с подобным чувством медленного бальзамирования. Удивительно, что я не хочу сдохнуть от подобной боли в любое другое время.

сдохнуть я хочу от другого.

Четыре утра или пять — что-то в этом временном промежутке. Солнце только встает, тянется белыми блеклыми лучами по моей квартире, так и не найдя этого дивана. Этот диван — я бы хотел, чтобы на нем вечно воспроизводилась сцена того, как Азирафель позволяет мне заснуть на нем. Музейный экспонат: «здесь когда-то было тепло».

Еще тепло периодически бывает по субботам — когда мы встречаемся с Азирафелем, чтобы обсудить политику или недавний футбольный матч, в котором никто из нас не разбирается — и когда-то тогда. Тогда, когда был наивный пиздюк Энтони Дж. Кроули.

Человек.

Я хотя бы был человеком.

Иногда нам приходится прибегать к радикальным методам, чтобы выжить.

А я из двух зол выбрал стать радикальным методом. Оружием в руках преступной организации.

Никакая, слышите, никакая мать не пожелает такое своему ребенку. Даже моя биологическая мать. Наверное. Не знаю. Черт её дери, я знаю, что она пыталась убить меня, когда я был ребенком. Месяц или два — не больше. Это называется послеродовой депрессией. И никто её не вылечит.