Когда я выхожу, Азирафель разглядывает все пачки таблеток, раскиданных по столу. Он поднимает голову и мы смотрим друг другу в глаза.

— Это нейролептики? — он поднимает одну из упаковок.

Я лишь киваю и так же быстро, как и зашел в эту комнату, закрываюсь в своей спальне. У меня едва сбитое дыхание, и я просто наспех натягиваю на себя первые попавшиеся штаны. Черные и зауженные, но не брюки — знать не знаю, откуда они в моем гардеробе — пуловер и кожаный пиджак. Просто чтобы не шляться перед Азирафелем в одном халате, а костюм надевать слишком долго. В конце концов, пока я не надену запонки и не завяжу идеально галстук — хрен я покажусь кому-либо, поэтому выбрать что-то более-менее приземленное было не самым плохим вариантом.

— Так у тебя галлюцинации?

Я не успеваю выйти из комнаты, когда он задает этот вопрос. Иногда я жалею о том, что Азирафель слишком умный и вечно лезет туда, куда я бы не хотел, чтобы он лез.

— К сожалению.

Меня едва пошатнуло, и я цепляюсь пальцами за стену, около очередной картины в такой чистой раме, что стекло блестит.

Азирафель складывает упаковку рядом с другими, продолжая их разглядывать. Наверняка некоторые из них ему незнакомы, потому что Бог Азирафеля уберег его от подобного дерьма. Думаю, Бог вообще от много чего уберегает — в перспективе. Не могу утверждать.

Я наливаю себе стакан воды и шарю по пачкам, пытаясь найти задетый ранее в диалоге нейролептик. Я не могу так больше. В данный момент я даже не уверен, все ли что я вижу — реальность. Мне кажется, в любой момент из поворота в другую комнату выпрыгнет труп моей матери — разорванный, окровавленный, с вываливающимися органами. Я достаю таблетку под взволнованный взгляд Азирафеля. Он молчит, когда я шуршу фольгой, закидываю таблетку в рот и запиваю водой.

Когда я ставлю стакан с характерным звуком, мы молчим несколько секунд. Он поглядывает на меня, а я пялюсь на воду в своем стакане.

Он говорит мне, тихо и вкрадчиво:

— Расскажи мне.

Я поднимаю на него взгляд — и сейчас я так жалею, что на мне нет очков, что скрыли бы за собой этот испуганный взгляд. Мой взгляд сейчас отвратителен — я его чувствую. Я чувствую свой взгляд в нытье моего сердца. Я его чувствую.

Из моей глотки не вырывается ничего кроме хрустящего, до ужаса честного:

— Мне страшно.

Мне страшно, что я сейчас увижу, как из глотки Азирафеля вырвется фонтан крови, или из его желудка начнут выпадать кишки.

Мне страшно, что сейчас со мной заговорит тишина. Заговорит голосом моей мертвой сестры и обвинит меня во всем.

Мне страшно, что я снова услышу голос отца, который скажет, что любит меня.

Мне страшно снова увидеть, как с тела моей матери слезает кожа с кусками мяса и рисунком капилляр с обратной её стороны.

мне страшно.

мне очень-очень страшно.

я просто человек, который не понимает того, что происходит в его сознании — никто не понимает.

всем страшно.

И Анафеме было страшно, когда я в бреду пялился на неё. И Боссу было страшно, когда я корчился в бредовой болезненности в машине.

Им обоим было страшно, поэтому они впихнули в меня таблетки, чтобы вернуть к какой-то сознательности.

Потому что они оба знают, что мой психоз никому не понравится. Оба они знают, что это будут не просто панические атаки и безобидные галлюцинации — как это бывает у всех шизофреников. Это будет что-то намного, намного страшнее. И никто из них этого не хотел. Они оба просто хотели жить. Или хотя бы не стать инвалидами.

Мне легче думать так, чем подкрадываться к осознанию, что они считают меня хоть за кого-то. Что они меня ценят.

Я не знаю, что Вы бы углядели в подобном, не знаю я, насколько правдивы мои догадки, но я не хочу думать, что для них я имею хоть какую ценность кроме практичности.

Что Анафема видит во мне что-то больше, чем ходящую болячку, платящую ей бешеные бабки.

Что мой Босс видит во мне что-то кроме работника, который хорошо делает свою работу и лишь иногда клинит.

Что Азирафель…

стоп.

я не знаю.

я ничего не знаю.

Он аккуратно хватает меня за плечо, когда я снова чуть не покосился. Я ухватился за стол, чтобы устоять и не обременять Азирафеля. Неудивительно, что мои ноги меня просто уже не держат и меня извечно шатает.

Я тяжело выдыхаю, оставляю этот гребаный стакан и, придерживаясь за стол, а после за помощь, видно, Дьявола, иду до дивана, обрушиваясь на него слишком сильно и громко. Я убираю упавшие на лоб мокрые волосы и утыкаюсь взглядом в стену напротив меня. На полу по-прежнему кровавые следы.

Азирафель садится рядом со мной и пытается заглянуть в моё лицо. У меня руки чешутся нацепить на себя очки, лишь бы он не видел моих глаза, но я лишь прикрываю их.

Я говорю:

— Это был сложный день. Извини, что забыл позвонить. Заработался.

Он лишь кивает. Он ждет нормальную информацию, а не пустых извинений, которые ему и не нужны были вовсе. Он и так не злился. Хотя я все равно ощущаю себя неправильно за то, что заставил его волноваться.

— Когда они начались?

— Сегодня днем, — я закрываю глаза и падаю лбом в раскрытую ладонь, уперевшись локтем в колено. Во мне и вправду нет сил, и с каждым вздохом — все меньше. Моё сознание понимает, что мы больше не в опасности, поэтому весь стресс начинает сказываться, а тело требует отдыха.

Мой голос выпотрошенный, сухой и ломкий. Безжизненный. Мне кажется, что мне больно говорить.

— Я… я не знаю. У меня не было таких галлюцинаций. Был бред, образы. Были флешбеки ночью. Были запахи. Были моменты мясорубки. И сначала я… я даже не испугался. Я видел раньше, как у людей глаза вываливались из-за моего болезненного сознания, но, — я прерываюсь на вдох. Мне кажется, я говорил на одном дыхании. — Но потом… я слышал свою мать и отца. Я их видел. Видел, как она превращается в скелет, будто кто-то срезает с неё кожу и органы, мускулы и мясо. Этого не было раньше.

Я вздрагиваю, когда ощущаю прикосновение к своей руке, которой старательно закрываю свои глаза. Глаза — это единственная правда во мне. Поэтому я все время ношу очки. Людям необязательно видеть меня истинного. Пускай любуются оберткой — я красивая картинка. Безумная красивая картинка. Я был бы любимцем девчонок подросткового возраста, если был бы героем сериала.

Его касание мягкое и теплое, скользящее, и кода его пальцы обвивают моё запястье, я с трудом поднимаю голову. Она будто налита свинцом. Она тяжелая. Я моргаю — медленно и будто бы раздумывая, не хочу ли я закрыть глаза.

— Они разговорили со мной все то время, пока я ехал сюда. И в ванне они со мной разговорили. Всегда. И… Лиза. Я не думал об этом. Даже не подозревал. Азирафель, никто ведь, никто не знал, что у меня есть сестра, — я срываюсь на хрип, и я ощущаю, как щиплет нос. Меня едва шатает, и все перед глазами плывет. Меня штормит, и я хочу надеяться, что не блевану тем чизбургером, которым перекусил после Анафемы. — Никто. Только мой Босс и ты. Не было больше людей, что о ней знали.